ДЕНЬ КОРОНАЦИИ Rukirabasaija Agutamba Solomon Gafabusa Iguru I.

Ваше Величество!

Примите мои глубочайшие и искреннейшие поздравления по случаю возведения Вас Богом и народом на престол! От всего сердца желаю Вам крепкого здоровья, благополучия и неиссякаемой энергии для мудрого правления. Пусть Ваше царствование будет отмечено миром, процветанием и новыми свершениями на благо Вашего народа. Пусть верные соратники и надёжные союзники всегда поддерживают Вас, а каждый день приносит радость и удовлетворение от достигнутых целей.

Да хранит Вас Всевышний на долгие годы, да пребудет с Вами благословение и удача во всех начинаниях!

С величайшим почтением и преданностью, Протоиерей Максим Курганов.

ГОДЕНОВСКИЙ КРЕСТ

✠ Орден O.S.C. несёт служение хранителей святынь и просветителей учения Святой Апостольской Кафолической Церкви согласно Постановления Святейшего Патриарха Тихона (Белавина) и Священного Синода от 28 февраля 1918 года.

*** У безбожной Советской власти до всякой святыни православного мира руки чесались... Вот время было. Дался им этот сельский храм в Ивановской глуши среди болот...

Читать___ https://azbyka.ru/palomnik

ЦЕРКОВЬ: СОБОРНОСТЬ И АПОСТОЛЬСТВО (что не так?) (Ч-2)

✠ Орден O.S.C. несёт служение хранителей святынь и просветителей учения Святой Апостольской Кафолической Церкви согласно Постановления Святейшего Патриарха Тихона (Белавина) и Священного Синода от 28 февраля 1918 года.

Сегодня мы продолжим разговор о свойствах Церкви Христовой, о которых я начал говорить в прошлой своей передаче. Два следующих свойства — это Соборность и Апостольство.

Понятие соборности у нас часто профанируется. Я очень часто встречаюсь с мнением, в том числе и среди священнослужителей, что соборность Церкви — это коллегиальность. То есть это когда Дух Святой говорит с собранием через большинство голосов: за что большинство проголосовало, то, значит, и есть «изволение Духа Святого». Соответственно, соборы и вообще любые церковные собрания воспринимаются как съезды делегатов, где правота измеряется количественным перевесом.

А теперь давайте посмотрим, что по этому поводу говорит нам история Церкви. После Первого Вселенского собора 325 года, осудившего Ария, прошло еще три собора, которые по количеству участников были такими же представительными, — Миланский, Сирмийский, Ариминский соборы. Все они большинством голосов утвердили, что арианство — это и есть истина. Православную веру из всего епископата, по сути, защищал только один человек — святитель Афанасий Александрийский. Ему говорили прямо: «Против тебя весь мир», на что святитель ответил: «Тем хуже для мира. Значит, Афанасий против всего мира». И это очень важное послание святителя всем нам на все времена. Иногда, чтобы остаться со Христом, нужно быть против всего мира, в том числе и церковного.

На Константинопольском соборе 638–639 годов вся церковная иерархия (включая патриархов и императора) впала в ересь монофелитства. Вернее, она же ее и изобрела. Это было общее, единогласное церковное соборное решение. Против этой доктрины бескомпромиссно выступил простой монах — Максим Исповедник. Его спрашивали: «К какой Церкви ты принадлежишь? К Константинопольской, Римской, Антиохийской? Вот, все они приняли наше исповедание. Ты вообще с кем? Если ты принадлежишь к Соборной Церкви, то войди в общение со всеми». На что Максим Исповедник ответил: «Если даже весь мир причастится с патриархом, я один не причащусь». Святому Максиму отсекли правую руку и вырвали язык, чтобы он не мог писать и проповедовать, и сослали в Колхиду, где он и умер.

Следующий пример — Ферраро-Флорентийский собор 1439 года. То же самое: один против большинства. Марк Ефесский с одной стороны и десятки епископов — с другой. Большинство проголосовало за унию. Далее, Иерийский собор 754 года был вселенским по представительству — 388 епископов. То есть по количеству епископов там было больше участников, чем на Первом и Третьем Вселенских соборах. И все они единогласно прокляли иконы. Восстали против этого решения всего несколько человек, среди которых — Иоанн Дамаскин и преподобный Феодор Студит. Подобных примеров в церковной истории можно привести еще немало.

И все они говорят о том, что в периоды глубочайших кризисов, когда официальные церковные структуры полностью капитулировали перед лицом кесарей и политической конъюнктуры, Церковь выживала благодаря «малому стаду» — тем самым неприметным праведникам, пастырям и мирянам, которые хранили Истину внутри себя. Поэтому соборность Церкви — это не большинство голосов. Это верность Истине. Соборный разум — не власть большинства, это абсолютная власть Христа, Который посреди нас, когда мы соединены в Его любви. Соборность Церкви — это не количественное качество, а онтологическое.

Зачем я всё это говорю? Не для того, чтобы посеять в вас сомнения или смущение. Нет. Я уже более тридцати лет служу в Церкви, и я очень чётко вижу, особенно сейчас, как всё больше и больше служителей Церкви — то ли по страстности, то ли по глупости, то ли под действием пропаганды и СМИ — начинают вносить в Церковь дух этого падшего мира. Эта тенденция будет в будущем только увеличиваться и увлекать за собой всё больше и больше народа. Здравого церковного учения слушаться не будут. Станут выбирать учителей по своим пристрастиям и под гипнозом СМИ. Всё нужно пропускать через фильтр Евангелия и Священного Предания. Каждый раз нужно задавать себе вопрос: а Христос смог бы так сказать, благословить на это, произнести такие слова, согласиться с этим и т. п.?

Может возникнуть вопрос: а как же теперь жить и кому вообще верить, на что опираться и как ориентироваться, если мы даже церковным авторитетам не сможем доверять? Ну, первое, что я забыл здесь сказать, — это то, что все вот эти разбойничьи соборы, если обобщить их причины, принимали решения или под давлением внешних политических обстоятельств или из желания угодить светской власти. Это очень важный момент. И второе — как не ошибиться, как не дать себя обмануть? У меня по этому поводу есть только один вариант ответа. Бог — это любовь по сути своего бытия. И все решения которые мы принимаем как на как личном уровне, так и церковном, — будучи движимы, во-первых, любовью к Богу и Матери-Церкви, а во-вторых, любовью к человеку - не будут ошибочными. Но как только мы что-либо ставим выше Бога, будь то личный эгоизм или эгоизм коллективный, мы сразу же сбиваемся с курса. Поэтому заповедь о любви к Богу и людям — единственный критерий истинности решений. А заповеди Евангелия — это те ориентиры, которые не дадут заблудиться на этом пути.

Истинный голос Церкви звучит не в пафосных декларациях а в тихом исповедничестве тех, для кого Христос важнее любой конъюнктуры. Кризисы лишь срывают маски: они доказывают, что Церковь свята святостью своих незаметных праведников, а не авторитетом институтов. И пока двое или трое собраны во имя Его, Церковь будет жива, даже если весь официальный аппарат отступит.

Последнее свойство Церкви — это апостольство. В изначальном смысле, в том, который, собственно, и присутствует в Символе веры, апостольство — это не историческая преемственность рукоположений. Это динамическое свойство Церкви, миссия свидетельствовать миру о Воскресении Христа до самого «края земли» (Мф. 28:19), быть «солью земли» и «светом миру». Быть апостольской — значит жить так, словно Христос только что послал тебя к людям с Радостной Вестью.

О том, как понимает Церковь преемственность рукоположения, я уже говорил в нескольких передачах. Тем, кто хочет более глубоко погрузиться в изучение этого вопроса, я уже рекомендовал книгу протопресвитера Николая Афанасьева «Церковь Духа Святаго». Дело в том, что если мы будем понимать под апостольством Церкви только цепочку рукоположений, то это будет прямая профанация этого свойства Церкви. Сама по себе эта преемственность важна, но такое узкое понимание создает иллюзию того, что те, у кого есть законные хиротонии, — вот они-то и есть преемники апостолов. А значит, мы и есть апостольская Церковь, независимо от того, что мы проповедуем и как живем. В этом случае апостольство превращается в юридический патент на владение духовной франшизой.

Когда земной институт Церкви сливается с миром и геополитикой, происходит искажение самой сути апостольской миссии. Когда с амвона начинают проповедовать не «Христа распятого» (1 Кор. 1:23), а национальные интересы, то христианство превращается в агрессивную секту. Всё то, что находится за пределами этих самых интересов, любая другая religious или культурная инаковость воспринимается как враждебная, сатанинская сила, с которой нужно бороться. Весь мир во всем его многообразии объявляется злом в чистом виде. А любое общение с людьми другой веры или традиции сводится исключительно к проклятиям и запретам. Подлинное апостольство никогда не боится никаких встреч с другими людьми, религиями, традициями. Оно свидетельствует о Христе везде и в любой ситуации совершенно свободно и открыто, без малейшего страха или агрессии к кому бы то ни было. Агрессия или страх по отношению к другим традициям — это не признаки ревности или преданности Христу. Как раз наоборот, это явный признак маловерия, интеллектуального и духовного примитивизма.

Я совершенно свободно общался и общаюсь с любыми иноверцами и инославными, но это, конечно же, не значит, что я соглашаюсь с их мировоззренческими моделями. Я преподавал, да и сейчас преподаю богословские дисциплины не только в православных, но и в протестантских магистерских группах. Более того, я получаю от этого огромное удовольствие. Когда людям другой христианской традиции начинаешь открывать мир православного предания, святоотеческого учения, когда рассказываешь им о мистическом учении Церкви, о молитвенной монашеской практике, о философии исихазма, о котором они, конечно, не слышали и не могли слышать, и видишь, с каким удовольствием и интересом они начинают тебя слушать, задавать вопросы, впитывать это, здраво и глубоко рассуждать на эти темы, то такие занятия для меня превращаются в праздник, в очень радостное послевкусие. И сейчас вот все эти выпуски смотрят многие студенты из этих групп, которые когда-то у меня учились.

Сегодня апостольство — это, прежде всего, способность христианина явить Христа собой. Когда христианин среди хаоса и ненависти сохраняет внутреннюю тишину и мир, не поддается истерии, протягивает руку врагу и утешает плачущего — он совершает апостольское служение. Окружающие видят в нем «иной свет» и понимают, что с этим человеком Бог. В современном мире люди перестали верить текстам, в том числе и священным. Они верят только реальным делам, а не словам. Настоящее апостольство — это способность спускаться в ад человеческой боли. У Духа Святого нет национального паспорта и государственных интересов. Поэтому христианин, как и солнце, светит своей любовью для всех без различия. Церковь была, есть и будет соборной и апостольской до тех пор, пока в ней остаются люди, способные ради Христа выйти за рамки своего эгоизма, комфорта, своей национальной идентичности, чтобы согреть и спасти другую душу. Это невидимое Апостольство любви и правды продолжает идти по земле. И именно оно связывает воедино все остальные свойства Церкви: рождает Святость, удерживает Единство и Соборность, которые останутся неизменными свойствами Церкви Христовой на все времена, до скончания века

https://vkvideo.ru/video-237325616_456239042

О НЕИЗГЛАДИМОСТИ СВЯЩЕНСТВА

Вячеслав Николаевич Винников (1938–2016) родился 13 апреля 1938 года в московских Хамовниках в благочестивой семье. Отец священника погиб в 1941 году под Калугой. Окончил Московскую духовную семинарию, где познакомился с будущими о. Димитрием Дудко и о. Глебом Якуниным, работал в Издательском отделе Московской патриархии, в 1971 г. был рукоположен в сан священника архиепископом Киприаном (Зерновым) и назначен клириком храма Рождества Христова в Измайлове, а в 1980 г. переведен в храмы Антиохийского подворья в Москве. С 1989 года преподавал в воскресной школе при храме — первой в Москве.

***

С тех пор, как я только стал задумываться о том, чтобы стать священником, я понимал, что возврата к мирянину, к светскому уже никогда не будет. Ты перешел рубеж, грань, отделяющую тебя от, если можно так сказать, простого смертного. Я мысли не мог допустить о том, что кто-то может с меня снять сан. Если ты становишься священником, то это навечно, навсегда, и ни мучения, ничто и никто не должны тебя устрашить на этом пути. Такое отношение к священству было и у моей мамы.

Я даже думаю, что если священник отрекся от Бога (в шестидесятые годы такие случаи были: Осипов, Дарм­анский, Чертков), то на том свете, представ пред Богом, он все равно будет давать ответ как священник. По рукоположению новому иерею вручается дискос с частицей Святого Агнца со словами:
Приими залог сей, о нем же истязан имаши быти в день Страшного Пришествия Господа нашего Иисуса Христа.

Как же он, отрекшийся от Бога, будет истязан, если своим отречением лишил себя сана?

Священство неизгладимо… С таким чувством человек его принимает и с таким чувством уходит из этого мира. Я никогда не могу понять, как же могут с кого-то за что-то снять сан или как сам священник может написать прошение о снятии сана. Я молюсь за этих людей, как за священников, особенно за тех, кого я хорошо знаю. Передо мной книга архимандрита Киприана Керна «Православное пастырское служение» (Париж, 1957 г.), в которой я читаю:

«Выбран ли священник или назначен единоличной властью своего Архиерея, но он в известный момент своей жизни становится перед таинственным и страшным часом посвящения. Если говорить о символике, то можно провести такие параллели: выбор паствы есть некое сватовство, а хиротония — венчание иерея с паствой. Эта символика подкрепляется чинопоследованиями, общими в таинствах венчания и рукоположения: обхождения вокруг аналоя или престола, пение тех же песнопений (но в обратном порядке) — «Исаия ликуй», «Святие мученицы». Отсюда можно сделать следующий вывод: брак священника с его паствой есть нерасторжимый союз, как нерасторжим в принципе и сам брак. Посему перемещения священника с одного места на другое в принципе быть не должно, равно как не должно быть и передвижений архиереев с кафедры на кафедру. В принципе священник несменяем.

Есть и другая, более существенная черта в таинстве рукоположения: священство — неизгладимо, учат римо-католики. Того же мнения придерживаются и греческие богословы. (…) По существу говоря, благодать, низведенная архиереем в таинственном священнодействии во время литургии, не может быть снята никакой властью на земле. Считать, что консисториальный акт может лишить человека благодати Святого Духа, является богословской непоследовательностью. Ни крещение, ни священство неотъемлемы и неизгладимы. Даже грех отступничества не смывает благодати крещения, поэтому возвращающегося из апостазии не перекрещивают. Точно также и самый страшный грех, совершенный священником и доведший его до осуждения на «лишение сана», не может сам по себе (как не может и консисториальный акт) лишить священника благодати. В случае какой-либо судебной ошибки такого расстриженного священника (который бы оказался невиновным) пришлось бы снова перерукополагать? Такого, конечно, не дерзнет сказать и самый строгий ригорист. (…)

Греки знают лишь пожизненное запрещение священнослужения, но никак не «лишение сана». Католики развили, как известно, целое учение о так называемом характере таинства, которое говорит о неизгладимой печати двух таинств — крещения и священства. (…)

В своей будущей деятельности кандидат священства никогда не должен забывать об этой неизгладимости дара священнического служения. Хиротония есть тот таинственный акт, который отделяет простого мирянина от благодатного предстоятеля алтаря. От тайносовершителя, от теурга, посредствующего между Богом и миром и ведущего по благодати Святого Духа свою паству к духовному совершенствованию, к обожению. После хиротонии он уже больше не просто человек, но священнослужитель. Он не только избранник своей паствы, если таковое избрание имело место, а носитель благодати. (…) Теперь это уже не простой мирянин, а теург и тайносовершитель. Это уже не некто с именем-отчеством, а отец такой-то. (…) С этого момента начинается не жизнь, а житие, не деятельность, а служение, не разговоры, а проповедь, не немощь долголетнего расслабленного, а дерзание друга Христова, и «забвение заднего и простирание вперед» (Флп. 3, 13), царство благодати, вечности и распятий Христу».

Для меня очень важны эти мысли архимандрита Киприана о неизгладимости священства. В самом желании принять священство заложена истина о его неизгладимости, о том, что священство дается навечно, навсегда, до Страшного Суда и после него, и здесь, и там, в вечной жизни, оно вечно. Разве ты волен это решать: Господь дал, и кроме Него никто отнять не может. Богом дано, а не человеком. Разве так можно говорить: я тебя раскрещу, я тебя рассвященствую за то-то и за то-то… С такими вещами, как сан, не играют. А то ведь что может получиться: кто-нибудь из нас возьмет и скажет, что он теперь не священник, а какой-нибудь Василий Иванович, и отвечать перед Богом будет только за самого себя. Э, нет, мы, священники, будем давать ответ по всей строгости перед Богом, не только за себя, но и за тех, кого нам Господь вручил, за наших пасомых.

Слово о догмате Единства.

Единство существует только потому и лишь постольку, поскольку люди пребывают в святом теле Божием.

«Нужно быть в непорочном единении, чтобы всегда быть причастниками Божества» (святой Игнатий Богоносец). Только пребывая неосужденными причастниками Божественного Тела и Крови, можно сохранять непорочное единство Церкви. Соборность Церкви есть Евхаристическое единство святого Тела.

Святой Киприан Карфагенский пишет: «Самое таинство жертвы Господней указывает на христианское единодушие, скрепленное твердою и неразделимою любовью. Ибо когда Господь называет телом Своим хлеб, составленный из соединения многих зерен, то тем указывает, что народ наш, которого Он принял образ, составляет одно целое; и когда кровию Своей называет вино, выжатое из виноградных кистей и многих ягод и сдавленное в одно, то тем означает, что и стадо наше также составлено из смешения многих, скрепленных в одно».

Единство есть любовь. Поэтому соборность Церкви есть отражение единства и любви Троической. «Ubi tres, ibi ecclesia» (Тертуллиан). Соборность есть соучастие в любви Христовой. «Литургия есть вечное повторение Божественного подвига любви» (Гоголь), повторение Голгофы и Воскресения. Это и есть Церковь: стояние в благодати Божией около Креста совсем так же, как ученики когда-то стояли в Иерусалиме, ибо, как говорится в молитвах перед Причастием, «присно закалается» Христос.

Живя в Евхаристическом единстве любви, в каком сотрудничестве может нуждаться Церковь? Церковь ощущает себя неотделимой от Христа. «Вода и вино после смешения в чаше (Евхаристии. — С.Ф.) так неразрывно соединяются, что... не могут отделяться... так точно ничто не может отделить от Христа Церкви» (святой Киприан Карфагенский). «Не должно искать у других истины, которую легко получить от Церкви, ибо апостолы, как богач в сокровищницу, вполне положили в нее все, что относится к истине, так что всякий желающий берет из нее питие жизни» (святой Ириней Лионский).

Ибо «эта плоть (человека) питается от чаши Его, которая есть кровь Его, и растет от хлеба, который есть тело Его» (он же). Все в Церкви и начинается и кончается Евхаристией, благодаря которой человек стал «сообразным и сотелесным с Сыном» Божиим (он же).

«Истинно слово всяко Владыки и Бога моего: божественных бо причащаяйся и боготворящих благодатей, не убо есмь един, но с Тобою, Христе мой, Светом трисолнечным, просвещающим мир» (молитва преподобного Симеона Нового Богослова). В Церкви я уже «несмь един», но с Христом, а через Него со всеми «возлюбившими явление Его». Вот к этой соборности и призывает Церковь все искренние души: «Приидите, ядите мой хлеб и пийте вино, еже растворих вам; оставите безумие и живи будете» (Притч. 9, 5–6).

Говоря так, считают ли себя дети Церкви праведниками? — Святая Церковь есть Церковь грешников, но грешников кающихся и в своем покаянии устремленных к любви и святыне Божией. «Стремлюсь, не достигну ли я, как достиг меня Христос Иисус» (Фил. 3, 12). А «всяк отделившийся от общения с Церковью, хотя бы жизнь его была достойна похвалы, за то одно беззаконие, что отторгся от единения со Христом, не будет иметь жизни; ибо вне Церкви нет плодотворной молитвы, не может быть и спасительных дел» (блаженный Августин).

Не мы владеем истиной, но истина владеет нами: не наша праведность дает нам право именоваться сопричастниками святой Церкви, но святая Церковь, принимая наше покаяние, делает нас причастниками своей божественной жизни. Устремление человека к святыне Божией в покаянии и любви делает его причастником этой святыни, когда в ее огне перегорает его нечистота и он делается нетленной частицей великой и славной Церкви Христовой.

Поэтому постоянный подвиг покаяния и любви есть единственные врата в Церковь, и мы в Церкви находимся не как потомственные и почетные дворяне, а лишь постольку, поскольку как нищие подходим к этим вратам, «да причастимся святыни Его» (Евр. 12, 10). Вот почему все, кто отвергает Евхаристию, отвергают и подвиг. Они боятся креста, — он для них и «соблазн», и «безумие» (1 Кор. 1, 23). Как же после этого им понять Церковь, основанную на кресте? «Вознеслся еси, долготерпеливе, на древо, и водрузил еси на нем Церковь Твою».

Мы говорим на разных языках. Они предлагают нам ясную кооперацию, а мы зовем их к мистической соборности. Конечно, и кооперация нам известна. Но для этого не надо быть Церковью Божией, «великой благочестия тайной: Бог явился во плоти, оправдал Себя в людях, показал Себя Ангелам, проповедан в народах, принят верою в мире, вознесся во славе» (1 Тим. 3, 16). Они не видят Церкви, но видят ли они и Христа? Один русский мыслитель сказал: «существует полная аналогия между историческим Христом и Его Церковью: если были благочестивые люди (в Палестине), которые не видели (не признавали) Христа, то и ныне должны существовать благочестивые люди, которые могут не видеть Христа в Его Церкви».

Источник: https://www.rp-net.ru/book/articles/bogoslovie/f-ekumenizm.php

Единство и многообразие в жизни Церкви

Доклад на V Богословском собеседовании между представителями Русской Православной Церкви и Германской Епископской конференции (13–17 мая 1998 г.).

I. Понимание Церкви

Есть два важнейших видения Церкви, смешение которых, как правило, ведет к многим недоразумениям.

Первое из них, которое можно было бы назватьтеоцентрическим, говорит, что Церковь есть единство Духа Божия, пребывающего в тех членах Церкви видимой, которые в своей жизни следуют Евангелию и таким образом входят в единство Тела Христова — Богочеловеческого Организма. Блаженный Феофилакт Болгарский пишет: "Не говори, что Церковь люди собрали. Она есть дело Бога, Бога живого и страшного". То же говорит и святой Экумений (X век): "Она Богом устрояется, Богу посвящается и Бога имеет живущим в себе". Основными свойствами Церкви, выраженными в Никео-Цареградском Символе веры, являются: единство, святость, соборность, апостоличность. Эти характеристики указывают на определенную веру Церкви, принципы духовной жизни в ней и основы ее устройства. Принадлежность к "этой" Церкви определяется невидимой и неизмеримой человеческими мерками степенью святости человека. И самыми авторитетными ее членами являются духовно чистые христиане, независимо от их иерархического, административного, образовательного и прочих уровней. Это видение Церкви относится к ее существу и потому является первичным.

Второе, назовем его антропоцентрическим, говорит о Церкви как видимом обществе (организации) людей, имеющем единство веры и Евхаристической Чаши, принципов духовной жизни и канонического устройства. Видимая Церковь представляет собой общину верующих, собранных вокруг епископа (вокруг епископов — Поместная и Вселенская Церковь). Членами "этой" Церкви являются все крещеные и канонически не исключенные из нее, а наиболее значимыми — лица, облеченные саном, обладающие властью и учеными степенями, независимо от святости (или порочности) их жизни. Однако такое понимание Церкви, при котором человеческое выдвигается в ней на первый план, отодвигая, соответственно, Божественное — на второй, заключает в себе серьезное искажение ее образа. Но именно это понимание Церкви присуще практически большинству не только неверующих, но и верующих.

Видимая Церковь (любая община, возглавляемая епископом, и их совокупность) в разной степени может соответствовать своему идеалу, поскольку, во-первых, способна уклониться от чистоты апостольской веры, во-вторых, не все христиане, номинально входящие в видимую Церковь, являются реальными членами Церкви — Тела Христова, осуществляют и выражают ее веру, оказываются верными свидетелями и исполнителями хранимой ею истины. Поэтому задача соответствия видимой Церкви Своему Первообразу — Богочеловечеству Христа — является вечно насущной проблемой ее жизни, затрагивающей, естественно, вопросы и ее единства, и многообразия форм ее жизни.

II. Проблема единства в Церкви

Поскольку Церковь как Тело Христово ("теоцентрическая") одна, едина и неделима, то высшей целью христианских устремлений может конечно же быть не единство Церкви, но единство в Церкви. Это единство в ней возможно на пути исцеления того разделения, которое исторически произошло в видимой Церкви ("антропоцентрической") по причинам отпадения каких-то ее частей или от истины веры (ересь), или от истины любви (раскол).

Есть несколько вариантов понимания причин христианских разделений и восстановления единства.

1. Разделения возникли по причинам, не затрагивающим существа христианской веры и жизни каждой из современных церквей, которые потому все истинны, и проблема церковного единства может быть решена на пути простого взаимного признания церквами разных конфессий друг друга в качестве Поместных Церквей одной Церкви Христовой и таким образом восстановления зримого единства Вселенской Церкви.

2. Разделение вызвано утратой всеми Церквами без исключения какой-либо существенной части истины. Однако все вместе они по-прежнему обладают ее полнотой. Поэтому воссоздание внешнего зримого их единства без каких-либо предварительных условий восстановит в каждой из Церквей, независимо от их конфессиональной принадлежности, должную полноту истины и таким образом приведет всю Церковь к норме своего бытия.

3. Разделение обусловлено отпадением отдельных частей видимой Церкви (общин, церквей) от истины, хранимой одной из Церквей (конфессий), которая в настоящий момент и является Церковью в полном смысле этого слова. Поэтому и восстановление единства возможно лишь через присоединение к ней, то есть возвращение в Церковь.

Как можно оценить эти точки зрения?

Первый вариант, неправомерно сужая область церковных критериев, в частности в области веры до нереального минимума, по сути, обесценивает проблему Церкви и обмирщает саму идею единства. Здесь фактически речь идет лишь о внешнем, так называемом зримом единстве христиан разных конфессий, а не о стремлении к воссозданию в своих Церквах всего утраченного ими в вере и жизни и соединению в истине Христовой. Но, во-первых, что может дать такое зримое единство без внутреннего — не более как лишь видимость единства христиан, мало чем отличающегося от того единства язычников (не верящих ни во Христа, ни в Его Церковь), которого они также усиленно ищут во многих областях человеческой жизни, в том числе и в религиозной. Во-вторых, такое зримое единство, не имея внутреннего стержня, было бы очень непрочным, эфемерным.

В связи с этим необходимо заметить, что сама идея так называемого зримого церковного единства, провозглашаемая в качестве основной цели экуменического движения, по существу дезориентирует христианское сознание и направляет его в ложное русло. Церковь создана с одной и единственной целью: освящения и спасения всех тех, которые во Христе увидели истинного Спасителя от своих страстей. Таковые христиане в меру своей ревности приобщаются Духу Святому, в Котором только они и становятся подлинно едиными. Это внутреннее единство изначально приобретало свои зримые церковно-организационные формы. Так, возникали христианские общины, рождались Поместные Церкви, пребывающие в кафолическом единстве, выражающемся в Евхаристическом общении. Такое единство носило органический характер, поскольку обусловлено было святостью, то есть чистотой веры и основ жизни и деятельности самих Церквей. Таким образом, внешнее единство Церквей, общин и христиан было закономерным следствием единства внутреннего.

Принципиальная ошибка экуменического движения заключается в том, что оно поставило своей целью не святость Церквей, в которой заключено их истинное единство, а внешнее, зримоеединство само по себе, поскольку в святости, по-видимому, сомнений нет. Повторяется без конца все тот же изначальный человеческий грех — получить, сорвать плод без законного труда (Ср.: "Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться" (2 Тим. 2, 5)). В результате зримое единство как цель не только обессмысливается, но и становится фактором, отвлекающим христиан от подлинной цели жизни и деятельности.

Второй — "забывает", что из простого смешения множества разномыслий невозможно получить единомыслие, тем более полноту истины. Истина Церкви не есть некий математический результат, образующийся в результате сложения многоразличных верований. Церковь — не какой-то абстрактный объект, который можно составить из различных идейных элементов, но целостная, неделимая, органичная реальность. Поэтому она есть и ее следует искать, а не воссоздавать.

Третий вариант избегает предыдущих ошибок, однако несет в себе непростую проблему критериев, по которым можно было бы судить об истинности конкретной Церкви. Очевидно, эта проблема разрешима лишь через обращение к учению Единой Церкви эпохи Соборов. Подобное обращение предполагает выявление и "расшифровку" трех ее объективных признаков: догматического учения, принципов духовной жизни и основ канонического устройства. Несомненно, только ясное представление этих трех измерений Церкви даст возможность надлежащего суждения о причастности любой христианской Церкви Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви.

III. Многообразие в Церкви

Если бы богословам удалось (а им это конечно же никогда не удастся) договориться о предметном содержании указанных трех признаков — критериев истинности Церкви, то вопросы и о единстве в Церкви, и о допустимых границах многообразия форм церковной жизни были бы решены в принципе. В конечном счете ни у кого не вызывает сомнений и все принимают классическое правило истинных взаимоотношений Церквей святого Викентия Лиринского: "In necessariis — unitas, in dubiis — libertas, in omnibus — haritas. В главном — единство, во второстепенном — свобода, во всем — любовь". Но основная проблема в том и состоит, что христианским Церквам, долгое время находившимся в разделении, теперь очень трудно достичь согласия в вопросе: что считать главным, а что второстепенным?

В современном диалоге найдется немало вопросов, свидетельствующих об этой, часто непреодолимой трудности. Вот несколько иллюстраций.

1. Для православных соборное устройство Церкви, под которым, в частности, подразумевается братское равенство всех Поместных Церквей и их предстоятелей в решении любых общецерковных вопросов, является безусловной истиной (то есть относится к категории "главного"). И в этом контексте для православных не было бы, например, проблемой (то есть это относилось бы к категории "второстепенного") видеть в таком же качестве Римскую Церковь и ее предстоятеля, который возглавлял бы отдельные западные церкви по их согласию. Но так ли смотрят на это католики?

2. Или вопрос о принципах духовной жизни. Он, к сожалению, никогда не звучит на экуменических встречах. Подразумевается, что духовная жизнь — дело исключительно личное и каких-то бесспорных объективных законов в ней нет и быть не должно. То есть, по-существу, данный вопрос отнесен к категории "второстепенного", в котором царит полная неопределенность. Но в Православии (если иметь в виду суждения святых, а не сколь угодно различные мнения богословов) он относится к области "главных", даже самых главных, поскольку очевидно, что при неверном понимании духовной жизни само вероучительное правоверие, естественно, не принесет никакой пользы.

Для православных духовный путь западных святых — это путь заблуждения. Вот одно из ярких высказываний известного русского подвижника прошлого столетия святителя Игнатия Брянчанинова о католических святых: "Оживить чувства, кровь и воображение старались западные; в этом успевали скоро, скоро достигали состояния прелести и исступления, которое ими названо святостью. В этой стране все их видения. Читающий их непременно заражается духом прелести… Восточные и все чада Вселенской Церкви идут к святыне и чистоте путем совершенно противоположным вышеприведенному: умерщвлением чувств, крови, воображения…" (Собрание писем. М. — СПб., 1995. С. 322).

Для западной же традиции многие ее аскеты, идущие именно этим мистическим путем, являются действительно святыми и нередко даже величайшими святыми, учителями Церкви (например, Франциск Ассизский, Катарина Сиенская, Тереза Авильская, Игнатий Лойола, Тереза Младенца Иисуса и др.). При этом западная традиция, хотя и не осуждает духовный путь православных святых, однако им и не следует.

В чем причина такого серьезного несогласия в столь жизненно важном вопросе — это отдельная тема, требующая специального рассмотрения. Здесь можно лишь в качестве иллюстрации привести наиболее часто встречающиеся ответы с обеих сторон. С восточной: католическая сторона игнорирует основополагающие принципы духовной жизни, не соблюдает "правил движения" и потому ей "всё хорошо" и "все хороши". С западной: православные очень узко смотрят на проявления духовной жизни, ограничивают ее лишь одним своим традиционным путем и забывают о том, что "Дух дышит, где хочет" (Ин. 3; 8). Таким образом, в вопросе о принципах духовной жизни и понимания христианской святости и совершенства мы вновь оказываемся перед трудной проблемой "содержания и формы", "главного" и "второстепенного".

3. Еще одна из столь же проблемных иллюстраций многообразия проявлений современной церковной жизни — это все шире распространяющийся интеркоммунион.

Если для многих западных церквей интеркоммунион является проявлением так называемого евхаристического "гостеприимства" и любви к христианам других конфессий и рассматривается как одно из средств достижения единства христиан и Церквей, то для православных единая Чаша является свидетельством единства веры и актуализацией единства жизни в Церкви. Взаимное единение в причащении прежде канонически утвержденного высшей церковной властью межцерковного единства подобно незаконному единению в любви (в отличие от законного — в браке), но осуществленному на гораздо более глубоком уровне — мистическом и потому особенно поражающему дух человека.

Приведенные иллюстрации, которые можно без конца умножать, свидетельствуют об очень непростых вопросах, связанных с проблемой многообразия. Что есть главное, а что — второстепенное в океане церковной жизни? Что есть форма, а что — содержание? Какие проявления церковной жизни выражают апостольскую веру и способствуют ее проповеди, а какие свидетельствуют о ее деградации в данной Церкви, искажают и тормозят ее? В какой степени различие форм препятствует взаимопониманию или, напротив, стимулирует диалог?

Естественно, этими вопросами не исчерпывается круг проблем, связанных с многообразной реальностью жизни Церкви как внутренней, так и обращенной к внешнему миру. Но уже они свидетельствуют о масштабности этой темы и ее насущности в современном межконфессиональном диалоге.

Источник: Журнал Московской Патриархии, № 7, 1998 г.

Монах в миру?

Игумен Филипп (Симонов) о смысле и особенностях монашества в миру


Кто такие монахи в миру? Только ли в советское время появилось монашество вне монастырей? Рассказывает заведующий кафедрой истории Церкви исторического факультета МГУ, доктор экономических наук, директор Департамента макроэкономического анализа и методологического обеспечения деятельности Счетной палаты РФ игумен Филипп (Симонов).

***Не исключительное явление
Я бы не стал утверждать, что монашество в миру – изобретение советского периода. Всегда были монахи, которые по каким-то причинам забирались из монастыря либо уходили оттуда. Кстати, монах имеет право уйти из монастыря без канонических прещений: аще еретик есть игумен, аще есть ход женам и аще учатся мирстии дети.

Вот почему я всегда выступаю против воскресных школ при монастырях. В них учатся мирстии дети, и это канонический повод для того, чтобы монах оставил монастырь без канонического прещения. Нельзя в монастыре устраивать школу для детей.

И все же существование монаха вне монастырских стен — не всегда исключительное явление. В советское время позакрывали монастыри, а дух монашеский оставался, и находились архиереи, которые шли навстречу этому духу и совершали тайные постриги.

Многие выдающиеся люди монашествовали в миру, и только после их смерти, во время похорон, открывалось, что они были в мантии или в великой схиме. Наверное, это будет продолжаться, потому что есть два способа монашеского жития: келлиотский и общежительный.
Общежитие или затвор?

Монашеская жизнь – путь не принуждения, а освобождения. Если я в монастыре начну кого-то к чему-то принуждать, никакого отличия от мира не получится. Наоборот, я должен человека освободить от приверженности мирскому, от рабства своему телу, от умственной суеты, научить его владеть своими мыслями. То есть монашеская жизнь мыслится, как полное освобождение человека от рабства «привременным вещам», и вдруг я начну ему навязывать то, что он не сможет вынести.

Ведь и Писание нам говорит, что монашеский путь — не для всех, а только для тех, кто может вместить. Кто-то может вместить общее житие, а кто-то нет. И для тех, кто не может, естествен, наверное, путь затвора в келье. А где келья, совершено неважно. Она может быть среди глухого леса, но сейчас, на мой взгляд, городские условия глуше самой глухой лесной чащи, потому что в чаще ты видишь красоту творения, а здесь, в городских стенах, ты не видишь ничего, кроме окружающей тебя пустоты.

В общем житии тот же самый человек будет отвлекаться, развлекаться, делать что-то неподобающее, например, гневаться, и не совершит тот путь, который ему предназначен. Поэтому есть рекомендации собирать монахов и устраивать общее житие, но нигде не сказано, что по-другому нельзя.

Шестой Вселенский Собор занимался этой проблемой, потому что слишком много тогда развелось монахов-шатунов, которые приходили в города, устраивали там бунты, шумели, баламутили народ, и надо было с ними что-то делать. Их ввели в епархиальное подчинение и рекомендовали собирать в отдельном месте, чтобы там образовывалось общее житие. Чтобы они понимали, что они отдалены от мира. Монах ведь, если он не в священном сане, — просто мирянин, специфическим образом отдалившийся от мира.

Кстати, женщине, если она не исполняющая обязанности игумения, абсолютно все равно где пребывать: пахать поле с сестрами или сидеть дома, затворяясь. Все равно – она всегда будет оставаться мирянкой, никогда не окажется духовным лицом.

С мужчиной по-другому. Как только он получает сан, он входит в иерархическую систему. Монахи в принципе — вне иерархии, и те, кто в сане, входят в иерархическую систему именно в силу сана, а не по причине монашества.

И даже обязательность монашеского пострига для архиерея не вполне обязательна – она скорее рекомендательна. В Греции есть архиереи, которые пострижены только в рясофор, у них нет мантии, и они себя при этом прекрасно чувствуют и ничего на самом деле не нарушают.

Поэтому все, что на эту тему рекомендуется, есть именно рекомендация, а не приказ – рекомендация, как было бы правильнее и полезнее для большинства организовать именно такой путь спасения.
У каждого свой путь

Это правильно! Нельзя переломать человека. Как его ни ломай, что в него Господь заложил, с тем он и умрет, а с чем умрет, с тем и предстанет перед Богом. А создавая ему условия, в которых он должен будет мимикрировать, мы осложняем ему путь спасения. Можно мимикрировать под общее житие, сделать вид, что ты приветливый, а внутри у тебя бунт будет, потому что ты как бы с братией пребываешь, но чувствуешь, что не твои это братия, просто положено пребывать с ними.

Церковь дает возможность человеку спасаться тем путем, к которому Господь его призвал, поэтому монашество в миру – не что-то исключительное в истории Церкви, не раз в тысячу лет случавшееся, а некоторая… Даже системой ее не назовешь, потому что монахи в миру в систему не объединяются. Были старцы, которые постригали духовных дочерей, но когда дочери умирали, все заканчивалось – никаких организационных сетей не возникало. В отличие от общежительных монастырей.

До сих пор где-то есть келлиотские монастыри. На Афоне некоторые не живут в общежитии. Совсем одному жить нельзя, и святые отцы настоятельно рекомендуют брать учеников — не для того, чтобы их учить, а для того, чтобы было, кому закрыть тебе глаза. И древние, и современные отцы об этом говорят.

Афонские каливы так и существуют – при старце есть один-два ученика, чтобы его прокормить, обиходить и похоронить. Покуда есть у человека силы, покуда он может, он должен делать то, что делает. Это я имею в виду духовное лицо, у которого есть благословение вышестоящего священноначалия. Ну, или покуда есть возможность – носят ноги, соображает голова.

Все мы доживаем до определенного состояния, когда голова не очень работает, а ноги не очень носят. Тогда остается ждать, что тебя кто-нибудь покормит, а потом кто-то закроет тебе глаза.
Жизнь монаха целесообразна

Я не знаю, как другие, пребывая в миру, справляются с основной задачей монашества – войти в себя. Мне сейчас это становится все труднее, и некоторые виды моей деятельности начинают меня тяготить, со временем я от них должен буду отказаться, потому что не вижу их целесообразности. Жизнь монаха целесообразна – все, что ты делаешь, должно преследовать некоторую цель. А цель одна – спасение. То, что неспасительно, нецелесообразно.

Например, чтение лекций. Я не вижу смысла в большей части этой деятельности и начинаю ее сокращать. Лекция – не способ передачи знаний, это способ заинтересовать студента в получении знания и показать ему, где эти знания можно почерпнуть.

Я 5 лет читал на кафедре курс источниковедения истории Церкви. Наконец мы выпустили учебник «Введение в историю Церкви», часть первая– источниковедение.

И я уже не хочу читать лекции по источникам. Всю информацию по данному предмету, которую я могу передать, я сформулировал в этой книге. Все можно прочитать, и вряд ли целесообразно пересказывать собственный текст. Это – напрасная потеря времени. Тем более, что если человек пришел на кафедру, его не надо и заинтересовывать – он уже заинтересован. Но раз курс этот есть в программе, значит, надо будет кому-то его передать. Кто-то должен его читать, студенты должны сдать экзамен– так заведено.

В этом году я издам историографию истории Церкви. Наверное, и лекции по историографии я читаю последний год.

***Читайте на Правмире: https://www.pravmir.ru/monax-v-miru/?ysclid=mlrxus9opi998040114