О НЕИЗГЛАДИМОСТИ СВЯЩЕНСТВА

Вячеслав Николаевич Винников (1938–2016) родился 13 апреля 1938 года в московских Хамовниках в благочестивой семье. Отец священника погиб в 1941 году под Калугой. Окончил Московскую духовную семинарию, где познакомился с будущими о. Димитрием Дудко и о. Глебом Якуниным, работал в Издательском отделе Московской патриархии, в 1971 г. был рукоположен в сан священника архиепископом Киприаном (Зерновым) и назначен клириком храма Рождества Христова в Измайлове, а в 1980 г. переведен в храмы Антиохийского подворья в Москве. С 1989 года преподавал в воскресной школе при храме — первой в Москве.

***

С тех пор, как я только стал задумываться о том, чтобы стать священником, я понимал, что возврата к мирянину, к светскому уже никогда не будет. Ты перешел рубеж, грань, отделяющую тебя от, если можно так сказать, простого смертного. Я мысли не мог допустить о том, что кто-то может с меня снять сан. Если ты становишься священником, то это навечно, навсегда, и ни мучения, ничто и никто не должны тебя устрашить на этом пути. Такое отношение к священству было и у моей мамы.

Я даже думаю, что если священник отрекся от Бога (в шестидесятые годы такие случаи были: Осипов, Дарм­анский, Чертков), то на том свете, представ пред Богом, он все равно будет давать ответ как священник. По рукоположению новому иерею вручается дискос с частицей Святого Агнца со словами:
Приими залог сей, о нем же истязан имаши быти в день Страшного Пришествия Господа нашего Иисуса Христа.

Как же он, отрекшийся от Бога, будет истязан, если своим отречением лишил себя сана?

Священство неизгладимо… С таким чувством человек его принимает и с таким чувством уходит из этого мира. Я никогда не могу понять, как же могут с кого-то за что-то снять сан или как сам священник может написать прошение о снятии сана. Я молюсь за этих людей, как за священников, особенно за тех, кого я хорошо знаю. Передо мной книга архимандрита Киприана Керна «Православное пастырское служение» (Париж, 1957 г.), в которой я читаю:

«Выбран ли священник или назначен единоличной властью своего Архиерея, но он в известный момент своей жизни становится перед таинственным и страшным часом посвящения. Если говорить о символике, то можно провести такие параллели: выбор паствы есть некое сватовство, а хиротония — венчание иерея с паствой. Эта символика подкрепляется чинопоследованиями, общими в таинствах венчания и рукоположения: обхождения вокруг аналоя или престола, пение тех же песнопений (но в обратном порядке) — «Исаия ликуй», «Святие мученицы». Отсюда можно сделать следующий вывод: брак священника с его паствой есть нерасторжимый союз, как нерасторжим в принципе и сам брак. Посему перемещения священника с одного места на другое в принципе быть не должно, равно как не должно быть и передвижений архиереев с кафедры на кафедру. В принципе священник несменяем.

Есть и другая, более существенная черта в таинстве рукоположения: священство — неизгладимо, учат римо-католики. Того же мнения придерживаются и греческие богословы. (…) По существу говоря, благодать, низведенная архиереем в таинственном священнодействии во время литургии, не может быть снята никакой властью на земле. Считать, что консисториальный акт может лишить человека благодати Святого Духа, является богословской непоследовательностью. Ни крещение, ни священство неотъемлемы и неизгладимы. Даже грех отступничества не смывает благодати крещения, поэтому возвращающегося из апостазии не перекрещивают. Точно также и самый страшный грех, совершенный священником и доведший его до осуждения на «лишение сана», не может сам по себе (как не может и консисториальный акт) лишить священника благодати. В случае какой-либо судебной ошибки такого расстриженного священника (который бы оказался невиновным) пришлось бы снова перерукополагать? Такого, конечно, не дерзнет сказать и самый строгий ригорист. (…)

Греки знают лишь пожизненное запрещение священнослужения, но никак не «лишение сана». Католики развили, как известно, целое учение о так называемом характере таинства, которое говорит о неизгладимой печати двух таинств — крещения и священства. (…)

В своей будущей деятельности кандидат священства никогда не должен забывать об этой неизгладимости дара священнического служения. Хиротония есть тот таинственный акт, который отделяет простого мирянина от благодатного предстоятеля алтаря. От тайносовершителя, от теурга, посредствующего между Богом и миром и ведущего по благодати Святого Духа свою паству к духовному совершенствованию, к обожению. После хиротонии он уже больше не просто человек, но священнослужитель. Он не только избранник своей паствы, если таковое избрание имело место, а носитель благодати. (…) Теперь это уже не простой мирянин, а теург и тайносовершитель. Это уже не некто с именем-отчеством, а отец такой-то. (…) С этого момента начинается не жизнь, а житие, не деятельность, а служение, не разговоры, а проповедь, не немощь долголетнего расслабленного, а дерзание друга Христова, и «забвение заднего и простирание вперед» (Флп. 3, 13), царство благодати, вечности и распятий Христу».

Для меня очень важны эти мысли архимандрита Киприана о неизгладимости священства. В самом желании принять священство заложена истина о его неизгладимости, о том, что священство дается навечно, навсегда, до Страшного Суда и после него, и здесь, и там, в вечной жизни, оно вечно. Разве ты волен это решать: Господь дал, и кроме Него никто отнять не может. Богом дано, а не человеком. Разве так можно говорить: я тебя раскрещу, я тебя рассвященствую за то-то и за то-то… С такими вещами, как сан, не играют. А то ведь что может получиться: кто-нибудь из нас возьмет и скажет, что он теперь не священник, а какой-нибудь Василий Иванович, и отвечать перед Богом будет только за самого себя. Э, нет, мы, священники, будем давать ответ по всей строгости перед Богом, не только за себя, но и за тех, кого нам Господь вручил, за наших пасомых.

Слово о догмате Единства.

Единство существует только потому и лишь постольку, поскольку люди пребывают в святом теле Божием.

«Нужно быть в непорочном единении, чтобы всегда быть причастниками Божества» (святой Игнатий Богоносец). Только пребывая неосужденными причастниками Божественного Тела и Крови, можно сохранять непорочное единство Церкви. Соборность Церкви есть Евхаристическое единство святого Тела.

Святой Киприан Карфагенский пишет: «Самое таинство жертвы Господней указывает на христианское единодушие, скрепленное твердою и неразделимою любовью. Ибо когда Господь называет телом Своим хлеб, составленный из соединения многих зерен, то тем указывает, что народ наш, которого Он принял образ, составляет одно целое; и когда кровию Своей называет вино, выжатое из виноградных кистей и многих ягод и сдавленное в одно, то тем означает, что и стадо наше также составлено из смешения многих, скрепленных в одно».

Единство есть любовь. Поэтому соборность Церкви есть отражение единства и любви Троической. «Ubi tres, ibi ecclesia» (Тертуллиан). Соборность есть соучастие в любви Христовой. «Литургия есть вечное повторение Божественного подвига любви» (Гоголь), повторение Голгофы и Воскресения. Это и есть Церковь: стояние в благодати Божией около Креста совсем так же, как ученики когда-то стояли в Иерусалиме, ибо, как говорится в молитвах перед Причастием, «присно закалается» Христос.

Живя в Евхаристическом единстве любви, в каком сотрудничестве может нуждаться Церковь? Церковь ощущает себя неотделимой от Христа. «Вода и вино после смешения в чаше (Евхаристии. — С.Ф.) так неразрывно соединяются, что... не могут отделяться... так точно ничто не может отделить от Христа Церкви» (святой Киприан Карфагенский). «Не должно искать у других истины, которую легко получить от Церкви, ибо апостолы, как богач в сокровищницу, вполне положили в нее все, что относится к истине, так что всякий желающий берет из нее питие жизни» (святой Ириней Лионский).

Ибо «эта плоть (человека) питается от чаши Его, которая есть кровь Его, и растет от хлеба, который есть тело Его» (он же). Все в Церкви и начинается и кончается Евхаристией, благодаря которой человек стал «сообразным и сотелесным с Сыном» Божиим (он же).

«Истинно слово всяко Владыки и Бога моего: божественных бо причащаяйся и боготворящих благодатей, не убо есмь един, но с Тобою, Христе мой, Светом трисолнечным, просвещающим мир» (молитва преподобного Симеона Нового Богослова). В Церкви я уже «несмь един», но с Христом, а через Него со всеми «возлюбившими явление Его». Вот к этой соборности и призывает Церковь все искренние души: «Приидите, ядите мой хлеб и пийте вино, еже растворих вам; оставите безумие и живи будете» (Притч. 9, 5–6).

Говоря так, считают ли себя дети Церкви праведниками? — Святая Церковь есть Церковь грешников, но грешников кающихся и в своем покаянии устремленных к любви и святыне Божией. «Стремлюсь, не достигну ли я, как достиг меня Христос Иисус» (Фил. 3, 12). А «всяк отделившийся от общения с Церковью, хотя бы жизнь его была достойна похвалы, за то одно беззаконие, что отторгся от единения со Христом, не будет иметь жизни; ибо вне Церкви нет плодотворной молитвы, не может быть и спасительных дел» (блаженный Августин).

Не мы владеем истиной, но истина владеет нами: не наша праведность дает нам право именоваться сопричастниками святой Церкви, но святая Церковь, принимая наше покаяние, делает нас причастниками своей божественной жизни. Устремление человека к святыне Божией в покаянии и любви делает его причастником этой святыни, когда в ее огне перегорает его нечистота и он делается нетленной частицей великой и славной Церкви Христовой.

Поэтому постоянный подвиг покаяния и любви есть единственные врата в Церковь, и мы в Церкви находимся не как потомственные и почетные дворяне, а лишь постольку, поскольку как нищие подходим к этим вратам, «да причастимся святыни Его» (Евр. 12, 10). Вот почему все, кто отвергает Евхаристию, отвергают и подвиг. Они боятся креста, — он для них и «соблазн», и «безумие» (1 Кор. 1, 23). Как же после этого им понять Церковь, основанную на кресте? «Вознеслся еси, долготерпеливе, на древо, и водрузил еси на нем Церковь Твою».

Мы говорим на разных языках. Они предлагают нам ясную кооперацию, а мы зовем их к мистической соборности. Конечно, и кооперация нам известна. Но для этого не надо быть Церковью Божией, «великой благочестия тайной: Бог явился во плоти, оправдал Себя в людях, показал Себя Ангелам, проповедан в народах, принят верою в мире, вознесся во славе» (1 Тим. 3, 16). Они не видят Церкви, но видят ли они и Христа? Один русский мыслитель сказал: «существует полная аналогия между историческим Христом и Его Церковью: если были благочестивые люди (в Палестине), которые не видели (не признавали) Христа, то и ныне должны существовать благочестивые люди, которые могут не видеть Христа в Его Церкви».

Источник: https://www.rp-net.ru/book/articles/bogoslovie/f-ekumenizm.php

Единство и многообразие в жизни Церкви

Доклад на V Богословском собеседовании между представителями Русской Православной Церкви и Германской Епископской конференции (13–17 мая 1998 г.).

I. Понимание Церкви

Есть два важнейших видения Церкви, смешение которых, как правило, ведет к многим недоразумениям.

Первое из них, которое можно было бы назватьтеоцентрическим, говорит, что Церковь есть единство Духа Божия, пребывающего в тех членах Церкви видимой, которые в своей жизни следуют Евангелию и таким образом входят в единство Тела Христова — Богочеловеческого Организма. Блаженный Феофилакт Болгарский пишет: "Не говори, что Церковь люди собрали. Она есть дело Бога, Бога живого и страшного". То же говорит и святой Экумений (X век): "Она Богом устрояется, Богу посвящается и Бога имеет живущим в себе". Основными свойствами Церкви, выраженными в Никео-Цареградском Символе веры, являются: единство, святость, соборность, апостоличность. Эти характеристики указывают на определенную веру Церкви, принципы духовной жизни в ней и основы ее устройства. Принадлежность к "этой" Церкви определяется невидимой и неизмеримой человеческими мерками степенью святости человека. И самыми авторитетными ее членами являются духовно чистые христиане, независимо от их иерархического, административного, образовательного и прочих уровней. Это видение Церкви относится к ее существу и потому является первичным.

Второе, назовем его антропоцентрическим, говорит о Церкви как видимом обществе (организации) людей, имеющем единство веры и Евхаристической Чаши, принципов духовной жизни и канонического устройства. Видимая Церковь представляет собой общину верующих, собранных вокруг епископа (вокруг епископов — Поместная и Вселенская Церковь). Членами "этой" Церкви являются все крещеные и канонически не исключенные из нее, а наиболее значимыми — лица, облеченные саном, обладающие властью и учеными степенями, независимо от святости (или порочности) их жизни. Однако такое понимание Церкви, при котором человеческое выдвигается в ней на первый план, отодвигая, соответственно, Божественное — на второй, заключает в себе серьезное искажение ее образа. Но именно это понимание Церкви присуще практически большинству не только неверующих, но и верующих.

Видимая Церковь (любая община, возглавляемая епископом, и их совокупность) в разной степени может соответствовать своему идеалу, поскольку, во-первых, способна уклониться от чистоты апостольской веры, во-вторых, не все христиане, номинально входящие в видимую Церковь, являются реальными членами Церкви — Тела Христова, осуществляют и выражают ее веру, оказываются верными свидетелями и исполнителями хранимой ею истины. Поэтому задача соответствия видимой Церкви Своему Первообразу — Богочеловечеству Христа — является вечно насущной проблемой ее жизни, затрагивающей, естественно, вопросы и ее единства, и многообразия форм ее жизни.

II. Проблема единства в Церкви

Поскольку Церковь как Тело Христово ("теоцентрическая") одна, едина и неделима, то высшей целью христианских устремлений может конечно же быть не единство Церкви, но единство в Церкви. Это единство в ней возможно на пути исцеления того разделения, которое исторически произошло в видимой Церкви ("антропоцентрической") по причинам отпадения каких-то ее частей или от истины веры (ересь), или от истины любви (раскол).

Есть несколько вариантов понимания причин христианских разделений и восстановления единства.

1. Разделения возникли по причинам, не затрагивающим существа христианской веры и жизни каждой из современных церквей, которые потому все истинны, и проблема церковного единства может быть решена на пути простого взаимного признания церквами разных конфессий друг друга в качестве Поместных Церквей одной Церкви Христовой и таким образом восстановления зримого единства Вселенской Церкви.

2. Разделение вызвано утратой всеми Церквами без исключения какой-либо существенной части истины. Однако все вместе они по-прежнему обладают ее полнотой. Поэтому воссоздание внешнего зримого их единства без каких-либо предварительных условий восстановит в каждой из Церквей, независимо от их конфессиональной принадлежности, должную полноту истины и таким образом приведет всю Церковь к норме своего бытия.

3. Разделение обусловлено отпадением отдельных частей видимой Церкви (общин, церквей) от истины, хранимой одной из Церквей (конфессий), которая в настоящий момент и является Церковью в полном смысле этого слова. Поэтому и восстановление единства возможно лишь через присоединение к ней, то есть возвращение в Церковь.

Как можно оценить эти точки зрения?

Первый вариант, неправомерно сужая область церковных критериев, в частности в области веры до нереального минимума, по сути, обесценивает проблему Церкви и обмирщает саму идею единства. Здесь фактически речь идет лишь о внешнем, так называемом зримом единстве христиан разных конфессий, а не о стремлении к воссозданию в своих Церквах всего утраченного ими в вере и жизни и соединению в истине Христовой. Но, во-первых, что может дать такое зримое единство без внутреннего — не более как лишь видимость единства христиан, мало чем отличающегося от того единства язычников (не верящих ни во Христа, ни в Его Церковь), которого они также усиленно ищут во многих областях человеческой жизни, в том числе и в религиозной. Во-вторых, такое зримое единство, не имея внутреннего стержня, было бы очень непрочным, эфемерным.

В связи с этим необходимо заметить, что сама идея так называемого зримого церковного единства, провозглашаемая в качестве основной цели экуменического движения, по существу дезориентирует христианское сознание и направляет его в ложное русло. Церковь создана с одной и единственной целью: освящения и спасения всех тех, которые во Христе увидели истинного Спасителя от своих страстей. Таковые христиане в меру своей ревности приобщаются Духу Святому, в Котором только они и становятся подлинно едиными. Это внутреннее единство изначально приобретало свои зримые церковно-организационные формы. Так, возникали христианские общины, рождались Поместные Церкви, пребывающие в кафолическом единстве, выражающемся в Евхаристическом общении. Такое единство носило органический характер, поскольку обусловлено было святостью, то есть чистотой веры и основ жизни и деятельности самих Церквей. Таким образом, внешнее единство Церквей, общин и христиан было закономерным следствием единства внутреннего.

Принципиальная ошибка экуменического движения заключается в том, что оно поставило своей целью не святость Церквей, в которой заключено их истинное единство, а внешнее, зримоеединство само по себе, поскольку в святости, по-видимому, сомнений нет. Повторяется без конца все тот же изначальный человеческий грех — получить, сорвать плод без законного труда (Ср.: "Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться" (2 Тим. 2, 5)). В результате зримое единство как цель не только обессмысливается, но и становится фактором, отвлекающим христиан от подлинной цели жизни и деятельности.

Второй — "забывает", что из простого смешения множества разномыслий невозможно получить единомыслие, тем более полноту истины. Истина Церкви не есть некий математический результат, образующийся в результате сложения многоразличных верований. Церковь — не какой-то абстрактный объект, который можно составить из различных идейных элементов, но целостная, неделимая, органичная реальность. Поэтому она есть и ее следует искать, а не воссоздавать.

Третий вариант избегает предыдущих ошибок, однако несет в себе непростую проблему критериев, по которым можно было бы судить об истинности конкретной Церкви. Очевидно, эта проблема разрешима лишь через обращение к учению Единой Церкви эпохи Соборов. Подобное обращение предполагает выявление и "расшифровку" трех ее объективных признаков: догматического учения, принципов духовной жизни и основ канонического устройства. Несомненно, только ясное представление этих трех измерений Церкви даст возможность надлежащего суждения о причастности любой христианской Церкви Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви.

III. Многообразие в Церкви

Если бы богословам удалось (а им это конечно же никогда не удастся) договориться о предметном содержании указанных трех признаков — критериев истинности Церкви, то вопросы и о единстве в Церкви, и о допустимых границах многообразия форм церковной жизни были бы решены в принципе. В конечном счете ни у кого не вызывает сомнений и все принимают классическое правило истинных взаимоотношений Церквей святого Викентия Лиринского: "In necessariis — unitas, in dubiis — libertas, in omnibus — haritas. В главном — единство, во второстепенном — свобода, во всем — любовь". Но основная проблема в том и состоит, что христианским Церквам, долгое время находившимся в разделении, теперь очень трудно достичь согласия в вопросе: что считать главным, а что второстепенным?

В современном диалоге найдется немало вопросов, свидетельствующих об этой, часто непреодолимой трудности. Вот несколько иллюстраций.

1. Для православных соборное устройство Церкви, под которым, в частности, подразумевается братское равенство всех Поместных Церквей и их предстоятелей в решении любых общецерковных вопросов, является безусловной истиной (то есть относится к категории "главного"). И в этом контексте для православных не было бы, например, проблемой (то есть это относилось бы к категории "второстепенного") видеть в таком же качестве Римскую Церковь и ее предстоятеля, который возглавлял бы отдельные западные церкви по их согласию. Но так ли смотрят на это католики?

2. Или вопрос о принципах духовной жизни. Он, к сожалению, никогда не звучит на экуменических встречах. Подразумевается, что духовная жизнь — дело исключительно личное и каких-то бесспорных объективных законов в ней нет и быть не должно. То есть, по-существу, данный вопрос отнесен к категории "второстепенного", в котором царит полная неопределенность. Но в Православии (если иметь в виду суждения святых, а не сколь угодно различные мнения богословов) он относится к области "главных", даже самых главных, поскольку очевидно, что при неверном понимании духовной жизни само вероучительное правоверие, естественно, не принесет никакой пользы.

Для православных духовный путь западных святых — это путь заблуждения. Вот одно из ярких высказываний известного русского подвижника прошлого столетия святителя Игнатия Брянчанинова о католических святых: "Оживить чувства, кровь и воображение старались западные; в этом успевали скоро, скоро достигали состояния прелести и исступления, которое ими названо святостью. В этой стране все их видения. Читающий их непременно заражается духом прелести… Восточные и все чада Вселенской Церкви идут к святыне и чистоте путем совершенно противоположным вышеприведенному: умерщвлением чувств, крови, воображения…" (Собрание писем. М. — СПб., 1995. С. 322).

Для западной же традиции многие ее аскеты, идущие именно этим мистическим путем, являются действительно святыми и нередко даже величайшими святыми, учителями Церкви (например, Франциск Ассизский, Катарина Сиенская, Тереза Авильская, Игнатий Лойола, Тереза Младенца Иисуса и др.). При этом западная традиция, хотя и не осуждает духовный путь православных святых, однако им и не следует.

В чем причина такого серьезного несогласия в столь жизненно важном вопросе — это отдельная тема, требующая специального рассмотрения. Здесь можно лишь в качестве иллюстрации привести наиболее часто встречающиеся ответы с обеих сторон. С восточной: католическая сторона игнорирует основополагающие принципы духовной жизни, не соблюдает "правил движения" и потому ей "всё хорошо" и "все хороши". С западной: православные очень узко смотрят на проявления духовной жизни, ограничивают ее лишь одним своим традиционным путем и забывают о том, что "Дух дышит, где хочет" (Ин. 3; 8). Таким образом, в вопросе о принципах духовной жизни и понимания христианской святости и совершенства мы вновь оказываемся перед трудной проблемой "содержания и формы", "главного" и "второстепенного".

3. Еще одна из столь же проблемных иллюстраций многообразия проявлений современной церковной жизни — это все шире распространяющийся интеркоммунион.

Если для многих западных церквей интеркоммунион является проявлением так называемого евхаристического "гостеприимства" и любви к христианам других конфессий и рассматривается как одно из средств достижения единства христиан и Церквей, то для православных единая Чаша является свидетельством единства веры и актуализацией единства жизни в Церкви. Взаимное единение в причащении прежде канонически утвержденного высшей церковной властью межцерковного единства подобно незаконному единению в любви (в отличие от законного — в браке), но осуществленному на гораздо более глубоком уровне — мистическом и потому особенно поражающему дух человека.

Приведенные иллюстрации, которые можно без конца умножать, свидетельствуют об очень непростых вопросах, связанных с проблемой многообразия. Что есть главное, а что — второстепенное в океане церковной жизни? Что есть форма, а что — содержание? Какие проявления церковной жизни выражают апостольскую веру и способствуют ее проповеди, а какие свидетельствуют о ее деградации в данной Церкви, искажают и тормозят ее? В какой степени различие форм препятствует взаимопониманию или, напротив, стимулирует диалог?

Естественно, этими вопросами не исчерпывается круг проблем, связанных с многообразной реальностью жизни Церкви как внутренней, так и обращенной к внешнему миру. Но уже они свидетельствуют о масштабности этой темы и ее насущности в современном межконфессиональном диалоге.

Источник: Журнал Московской Патриархии, № 7, 1998 г.

Монах в миру?

Игумен Филипп (Симонов) о смысле и особенностях монашества в миру


Кто такие монахи в миру? Только ли в советское время появилось монашество вне монастырей? Рассказывает заведующий кафедрой истории Церкви исторического факультета МГУ, доктор экономических наук, директор Департамента макроэкономического анализа и методологического обеспечения деятельности Счетной палаты РФ игумен Филипп (Симонов).

***Не исключительное явление
Я бы не стал утверждать, что монашество в миру – изобретение советского периода. Всегда были монахи, которые по каким-то причинам забирались из монастыря либо уходили оттуда. Кстати, монах имеет право уйти из монастыря без канонических прещений: аще еретик есть игумен, аще есть ход женам и аще учатся мирстии дети.

Вот почему я всегда выступаю против воскресных школ при монастырях. В них учатся мирстии дети, и это канонический повод для того, чтобы монах оставил монастырь без канонического прещения. Нельзя в монастыре устраивать школу для детей.

И все же существование монаха вне монастырских стен — не всегда исключительное явление. В советское время позакрывали монастыри, а дух монашеский оставался, и находились архиереи, которые шли навстречу этому духу и совершали тайные постриги.

Многие выдающиеся люди монашествовали в миру, и только после их смерти, во время похорон, открывалось, что они были в мантии или в великой схиме. Наверное, это будет продолжаться, потому что есть два способа монашеского жития: келлиотский и общежительный.
Общежитие или затвор?

Монашеская жизнь – путь не принуждения, а освобождения. Если я в монастыре начну кого-то к чему-то принуждать, никакого отличия от мира не получится. Наоборот, я должен человека освободить от приверженности мирскому, от рабства своему телу, от умственной суеты, научить его владеть своими мыслями. То есть монашеская жизнь мыслится, как полное освобождение человека от рабства «привременным вещам», и вдруг я начну ему навязывать то, что он не сможет вынести.

Ведь и Писание нам говорит, что монашеский путь — не для всех, а только для тех, кто может вместить. Кто-то может вместить общее житие, а кто-то нет. И для тех, кто не может, естествен, наверное, путь затвора в келье. А где келья, совершено неважно. Она может быть среди глухого леса, но сейчас, на мой взгляд, городские условия глуше самой глухой лесной чащи, потому что в чаще ты видишь красоту творения, а здесь, в городских стенах, ты не видишь ничего, кроме окружающей тебя пустоты.

В общем житии тот же самый человек будет отвлекаться, развлекаться, делать что-то неподобающее, например, гневаться, и не совершит тот путь, который ему предназначен. Поэтому есть рекомендации собирать монахов и устраивать общее житие, но нигде не сказано, что по-другому нельзя.

Шестой Вселенский Собор занимался этой проблемой, потому что слишком много тогда развелось монахов-шатунов, которые приходили в города, устраивали там бунты, шумели, баламутили народ, и надо было с ними что-то делать. Их ввели в епархиальное подчинение и рекомендовали собирать в отдельном месте, чтобы там образовывалось общее житие. Чтобы они понимали, что они отдалены от мира. Монах ведь, если он не в священном сане, — просто мирянин, специфическим образом отдалившийся от мира.

Кстати, женщине, если она не исполняющая обязанности игумения, абсолютно все равно где пребывать: пахать поле с сестрами или сидеть дома, затворяясь. Все равно – она всегда будет оставаться мирянкой, никогда не окажется духовным лицом.

С мужчиной по-другому. Как только он получает сан, он входит в иерархическую систему. Монахи в принципе — вне иерархии, и те, кто в сане, входят в иерархическую систему именно в силу сана, а не по причине монашества.

И даже обязательность монашеского пострига для архиерея не вполне обязательна – она скорее рекомендательна. В Греции есть архиереи, которые пострижены только в рясофор, у них нет мантии, и они себя при этом прекрасно чувствуют и ничего на самом деле не нарушают.

Поэтому все, что на эту тему рекомендуется, есть именно рекомендация, а не приказ – рекомендация, как было бы правильнее и полезнее для большинства организовать именно такой путь спасения.
У каждого свой путь

Это правильно! Нельзя переломать человека. Как его ни ломай, что в него Господь заложил, с тем он и умрет, а с чем умрет, с тем и предстанет перед Богом. А создавая ему условия, в которых он должен будет мимикрировать, мы осложняем ему путь спасения. Можно мимикрировать под общее житие, сделать вид, что ты приветливый, а внутри у тебя бунт будет, потому что ты как бы с братией пребываешь, но чувствуешь, что не твои это братия, просто положено пребывать с ними.

Церковь дает возможность человеку спасаться тем путем, к которому Господь его призвал, поэтому монашество в миру – не что-то исключительное в истории Церкви, не раз в тысячу лет случавшееся, а некоторая… Даже системой ее не назовешь, потому что монахи в миру в систему не объединяются. Были старцы, которые постригали духовных дочерей, но когда дочери умирали, все заканчивалось – никаких организационных сетей не возникало. В отличие от общежительных монастырей.

До сих пор где-то есть келлиотские монастыри. На Афоне некоторые не живут в общежитии. Совсем одному жить нельзя, и святые отцы настоятельно рекомендуют брать учеников — не для того, чтобы их учить, а для того, чтобы было, кому закрыть тебе глаза. И древние, и современные отцы об этом говорят.

Афонские каливы так и существуют – при старце есть один-два ученика, чтобы его прокормить, обиходить и похоронить. Покуда есть у человека силы, покуда он может, он должен делать то, что делает. Это я имею в виду духовное лицо, у которого есть благословение вышестоящего священноначалия. Ну, или покуда есть возможность – носят ноги, соображает голова.

Все мы доживаем до определенного состояния, когда голова не очень работает, а ноги не очень носят. Тогда остается ждать, что тебя кто-нибудь покормит, а потом кто-то закроет тебе глаза.
Жизнь монаха целесообразна

Я не знаю, как другие, пребывая в миру, справляются с основной задачей монашества – войти в себя. Мне сейчас это становится все труднее, и некоторые виды моей деятельности начинают меня тяготить, со временем я от них должен буду отказаться, потому что не вижу их целесообразности. Жизнь монаха целесообразна – все, что ты делаешь, должно преследовать некоторую цель. А цель одна – спасение. То, что неспасительно, нецелесообразно.

Например, чтение лекций. Я не вижу смысла в большей части этой деятельности и начинаю ее сокращать. Лекция – не способ передачи знаний, это способ заинтересовать студента в получении знания и показать ему, где эти знания можно почерпнуть.

Я 5 лет читал на кафедре курс источниковедения истории Церкви. Наконец мы выпустили учебник «Введение в историю Церкви», часть первая– источниковедение.

И я уже не хочу читать лекции по источникам. Всю информацию по данному предмету, которую я могу передать, я сформулировал в этой книге. Все можно прочитать, и вряд ли целесообразно пересказывать собственный текст. Это – напрасная потеря времени. Тем более, что если человек пришел на кафедру, его не надо и заинтересовывать – он уже заинтересован. Но раз курс этот есть в программе, значит, надо будет кому-то его передать. Кто-то должен его читать, студенты должны сдать экзамен– так заведено.

В этом году я издам историографию истории Церкви. Наверное, и лекции по историографии я читаю последний год.

***Читайте на Правмире: https://www.pravmir.ru/monax-v-miru/?ysclid=mlrxus9opi998040114

О ТАЙНОМ МОНАШЕСТВЕ

Монахи, лишенные пристанища и духовного руководства, в большинстве своем хранили верность обетам и тайно продолжали монашескую жизнь в миру. Они оседали неподалеку от своих разоренных обителей, создавали небольшие общины в 5-6 человек и продолжали традиции общежительного монастыря. Кроме того, создавались новые общины из числа мирской молодежи, стремящейся к монашеству. Многие примыкали к церковным приходам, служили алтарниками, сторожами, истопниками. Часто вокруг таких приходов создавались тайные монастыри. В 1937-1941 годах число тайных монахов достигло своего максимума.

Тайные монахи всеми силами старались не потерять духовного руководства и общения между собой, как личного, так и в переписке. Выжившие в ссылках и тюрьмах возвращались и селились поближе к своим общинам или старались примкнуть к церковным приходам.

***Тайные монастыри и церковные общины
Примеры тайных монастырских общин — Зосимова пустынь, Дивеево, Высоко-Петровский мужской монастырь г.Москва, Захарьевская община (коммуна им.Н.Крупской) и др. В каждом городе были тайные монастыри, в которых продолжали постригать монахов.

Тайные монахи жили в миру, окормляясь у своих духовников. В разоренном Высоко-Петровском монастыре оставались несколько монахов, которые ютились в укромных местах. Известно, что службы там совершались до 1929 года. В 1922 году там нашли приют старцы из Свято-Смоленской Зосимовой пустыни. Весть об этом разнеслась между верующими. Здесь они находили духовное пристанище и руководство, над желающими совершались монашеские постриги.

***Жизнь тайных монахов
Все члены монашеских общин ходили на работу или учились. Духовные наставники учили относиться к работе или учебе как к послушанию, выполнять ее добросовестно, как для Бога. Все носили простую одежду, мантии и клобуки надевались только при постриге. Монахини даже черные платки не повязывали, чтобы не привлекать внимание. Во время Причастия в храмах называлось мирское имя. О постриге не рассказывали никому, даже близким. Иногда только после смерти тайного монаха, родные находили записку с монашеским именем. Но чаще тайна пострига была известна лишь одному Богу.

Чтобы избежать преследования властей, даже те редкие монахи, которые имели послушания при церкви, должны были иметь гражданскую работу. При этом работу подбирали таким образом, чтобы она не вредила молитве и внутренней жизни.

Власти без устали преследовали тайные монашеские общества, большинство монахов и, особенно, священников, пережили не одно тюремное заключение и ссылки. Тайные монахи шли на большой риск. Большинство из них были репрессированы, многие расстреляны. Воины Христовы, подъявшие подвиг монашества в годы гонений, были готовы на смерть ради Христа. Их жизнь стала проповедью для окружающих. Они сохранили жизнь Церкви, украсили ее сонмом новомучеников, исповедников, священномучеников.

Источник: Pravlife.ru /https://pravlife.ru/taynye-monahi

ЕДИНСТВО ЦЕРКВИ

Печальный факт разделения христианского мира всегда побуждал пастырей стада Христова принимать меры к восстановлению единства церковного. Много усилий для достижения этой цели всегда употребляли и употребляют не только Православные автокефальные Церкви, но и Церковь Римская. В последние десятилетия сознание неестественности и опасности раздробления и стремление к объединению христианского мира охватило и мир протестантский, выразившись в возникновении, так называемого, экуменического движения. 

Идя навстречу стремлениям к объединению наших братьев во Христе, нужно ознакомить их с учением Православной Церкви о церковном единстве и о тех путях, которые ведут к этой великой цели, в твердой надежде, что таковое ознакомление само по себе склонит умы и сердца к вожделенному истинному единству церковному, ибо «magma est veritas et praevalebit».

Характер единства известного предмета или организации зависит от их качеств. Одно — единство камня, куска минерала и совершенно другое — единство растения или живых тварей; особым видом единства является единство какой-либо социальной организации, и, наконец, совершенно особого рода есть единство той единственной небесно-земной организации, которая именуется Церковью. И вот, стремясь к единству церковному, нужно всегда помнить об особом, исключительном, неповторяемом характере этого единства и не применять к нему мерок, свойственных другим организациям.•

Общий в течение долгих веков для всего христианского мира символ веры, символ Никео-Цареградский, излагая учение о Церкви, на первое место ставит ее единство: «Верую... во едину», но тут же указывает и другие отличия этой организации, показывая тем, каково должно быть это единство: «Святую, Соборную и Апостольскую Церковь».

Единая Церковь есть, прежде всего, Церковь Святая. Но свят в собственном смысле «Един Господь», и Церковь является Святою потому, что она освящается Господом, потому, что она приобщается божественной жизни и что единство Божие и единение Церкви с Господом является источником единства Церкви. Церковь едина потому, что имеет единый источник своей святости и не может не быть единой уже в силу своей святости. Церковь свята не в одном каком-либо месте и не благодаря какому-либо месту, но всюду, ибо, как писал Карфагенский Собор папе Целестину: «Ни для единыя области не оскудевает благодать Св. Духа». Церковь едина, как виноградные ветви едины с лозой, потому что пребывает в единстве со Христом — Источником своей жизни (Ио. 15, 1—5). Христос молится, чтобы Его ученики были «совершени во едино» в силу возвышения чрез Него до жизни Божией (Ио. 17, 22—23). Когда апостол Павел говорит о единстве Церкви, он ставит его в зависимость не от подчинения единому управлению, а от приобщения единым хлебом Тела и Крови Господней (1 Коринф. 10, 14—17) и от возглавления Церкви единым Главой — Христом (Еф. 4, 15—16).

Единая и Святая Церковь есть вместе с тем Церковь соборная — кафолическая, т. е. всеобъемлющая, неограниченная ни пространством, ни временем, а объемлющая верующих во все времена и во всем мире, а так как мир един, то и кафоличность Церкви является выражением ее единства.

Наконец, Единая Святая, Кафолическая Церковь есть вместе с тем Церковь Апостольская. Это значит, что и время и смена поколений не нарушают единства церковного, и Церковь и ныне, после 19 веков ее истории, остается такою же, каковою она была и при жизни Апостолов, ибо дарованные Апостолам Основателем Церкви благодатные дары путем апостольского преемства непрерывно переходят к их преемникам. Но дары эти не дарованы кому-либо из Апостолов в отдельности, а дарованы объединенному единой верой и любовью Апостольскому сонму, являющемуся отображением Тройческого единства (Ио. 17, 21—26).

Поэтому и передача апостольских полномочий в нашей Церкви не производится одним епископом, а несколькими, и управляется наша Церковь не одним епископом, а «единомыслием епископов» — сих преемников Апостолов — также являющимся, по учению 34 апостольского правила, отображением единства Троицы. А так как Господь обещал присутствовать там, где хотя двое или трое собраны во имя Его, то собрание епископов, имеющее власть апостольскую, может быть и немногочисленным и численность их зависит от обстоятельств места и времени. Но всякая часть Вселенской Церкви, называемая автокефальною Церковью, управляется епископским сонмом и является полноправной, а потому и равноправной со всеми другими. Поэтому, наша Православная Церковь совершенно чужда какого-либо империализма и остается верной завету того же Карфагенского Собора, писавшего папе Целестину: «Разве есть кто-либо, который бы поверил, что Бог наш может единому токмо некоему вдохнути правоту суда, а бесчисленным иереям, сошедшимся на Собор, откажет в оном?».

И вот, оставаясь верным таковому учению древней Вселенской Церкви о единстве церковном, необходимо признать ошибочными как самое понимание церковного единства, исповедуемое Римской Церковью, так и те способы, которыми она стремится установить это единство. Тесно связанная с Римским государством и пожелавшая быть его преемницей, Римская Церковь подменила единство церковное единством государственным и пытается осуществить и расширить его, главным образом, средствами, свойственными государству — принуждением. Даже формально она и теперь является государством, субъектом международного права, и, как таковая, она всецело вовлечена в политические интриги и козни, от которых всегда страдала и ныне страдает Православная Церковь. Римская Церковь забыла, что по апостольскому учению мы, как члены Церкви, не имеем здесь своего Отечества; что здесь на земле мы лишь пришельцы; что наше Отечество на небе, и что здесь мы можем быть едины постольку, поскольку объединяемся с единым Главой Церкви и освящаемся от Него, тогда как всякое создание земного церковного центра при существовании общего центра небесного вносит дуализм в Церковь и нарушает ее единство.

Ближе к истинному пониманию единства церковного стоят воззрения Англиканской Церкви, но и она, не имея таинства хиротонии, не придает должного значения апостольскому преемству — этому единому источнику освящения и единства Церкви во времени, догматизирует связь Церкви с Государством и не мыслит единство Церкви, как единство исповедания.

Более, чем Англиканская Церковь, уклоняется от понятия единства церковного, так называемое, экуменическое движение. Поскольку оно свидетельствует об отказе от протестантского индивидуализма и о жажде единства церковного в противовес раздробленности протестантского мира, оно имеет положительные стороны, но и оно чуждо понимания истинного церковного единства. Вначале оно шло по правильному пути, стремясь к органическому единению на основах учения древней нераздельной Церкви, но потом, особенно начиная с 1937 г., со времени Эдинбургской конференции, уклонилось от этого пути в сторону. Задачу внутреннего органического объединения на догматической основе оно заменило внешним механическим объединением на почве борьбы с социальной и экономической несправедливостью, а также и борьбы с Церковью Римской. Сами по себе, эти цели не могут быть отвергнуты, ибо и Господь насыщал голодающий народ и сказал Апостолам: «Вы дайте им есть» (Мф. 14, 16). Но не в этом видел Господь призвание Своих Апостолов, Он не придал значение вере тех, которые искали Его «потому, что ели хлеб и насытились» (Ио. 6, 26) и упрекнул Марфу, не слушавшую слово Учителя, а заботившуюся о большом угощении: «Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно» (Лк. 10, 41—42). А забыв об этом «одном», забыв, что не хлебом одним жив будет человек, экуменическое объединение становится светской, международной, благотворительной организацией, стремящейся уловлять души благотворительностью, и, как таковая, втягивается в сферу международной политики и может сделаться орудием политических планов, направленных против народов, исповедующих православную веру.

Не трудно понять теперь, почему Православная Церковь не может пойти навстречу ни униональным стремлениям Римской Церкви, ни протестантскому экуменическому движению. Пойти навстречу этим стремлениям — это бы значило не помочь, а помешать церковному единению, это бы значило разорвать единство с древней Апостольской нераздельною Церковью, и, таким образом, пожертвовать истинным единством церковным во имя единства ложного. В частности, пойти навстречу униональным стремлениям Римской Церкви — это бы значило отказаться от апостольского учения о полноте благодатной жизни, даруемой Духом Божиим каждой поместной Церкви, и от вытекающего отсюда учения о равноправии поместных Церквей. А пойти навстречу экуменическому движению — это бы значило отказаться от истинного единства церковного, единства не только в пространстве, но и во времени, это бы значило порвать непрерывную цепь благодати, связывающую Православную Церковь с Апостолами путем апостольского преемства, это бы значило продать хранимое нами сокровище веры за чечевичную похлебку мнимых земных выгод и принять участие в уловлении душ человеческих этими выгодами.

Правильный путь к восстановлению истинного единства церковного, единства Святой Кафолической и Апостольской Церкви, Церкви единой не только в пространстве, но и во времени, существует только один. Путь этот узок, но только он один может привести к цели. Путь этот есть путь возвращения к учению древней нераздельной Церкви, и чем дальше и успешнее пойдут по этому пути западные исповедания, тем ближе будут они к Церкви Православной и тем легче восстановят они истинное единство с ней, ибо Православная Церковь, как всегда, так и теперь, своим первым священным долгом считает верное хранение учения древней и нераздельной Христовой Церкви.

Молим Господа, да направит Он наших братьев о Христе на этот спасительный путь.

Проф. С. В. ТРОИЦКИЙ

ЧТО ТАКОЕ “СЕРГИАНСТВО”?

✠ Орден O.S.C. несёт служение хранителей святынь и просветителей учения Святой Апостольской Кафолической Церкви согласно Святейшего Патриарха Тихона (Белавина) и Священного Синода от 28 февраля 1918 года.

****16/29-го июля 1927 г. митрополит Нижегородский Сергий, исполняющий в то время обязанности Местоблюстителя Патриаршего Престола, огласил свою бесславную “Декларацию” преданности Русской Православной Церкви Советской власти и солидарности с “радостями” и “скорбями” оной. Этот документ был напечатан в официальной советской газете “Известия” 6/19-го августа того же года и стал явной причиной фундаментального разделения возникшего в Русской Церкви в то "время и продолжающегося до наших дней. По словам одного исследователя истории Церкви этого периода (лично придерживающегося “сергианства”) год “Декларации" являлся годом “поворотным. До настоящего времени вся жизнь Церкви течет под знаком этого года” (А. Краснов-Левитин, Воспоминания, УМСА-Пресс, 1977, с. 91).

Разделение это является не просто отделением друг от друга совершенно независимых церковных организаций, (хотя и эта сторона бесспорно есть); в сущности оно является противопоставлением двух совершенно разных точек зрения на вопрос, что есть Церковь Христова и как ей следует действовать в этом грешном мире, будучи путеводительницей своих детей к берегам безгрешной вечной жизни в Царствии Небесном.

Одна точка зрения, принадлежащая нынешней Московской Патриархии, представляет себе Церковь, в первую очередь, как организацию, чью внешность во что бы то ни стало следует сохранить; непослушание или отделение от этой организации воспринимается как “раскол” или даже “сектантство”. Апологеты Сергианства, как внутри так и вне России, постоянно подчеркивают, что политика м. Сергия сохранила иерархию, церковную организацию, богослужение, доступ к св. Таинствам, и что это и есть главное занятие Церкви или даже вообще, всецелая причина ее существования. Подобные оправдания... являются сами по себе симптомами Сергианства, как общецерковного недуга - потери связи с духовными истоками Православного Христианства и замена живого и целостного Православия внешними каноническими формами. Этот склад ума является, пожалуй, первой причиной распространения по нынешней России протестантских сект: там, где кажется, что духовная жизнь стоит на первом месте (даже если подлинное христианское вероучение отсутствует), уже этого достаточно, чтобы разрушить поверхностную лишь привязанность внешним проявлениям веры среди многих миллионов русских людей, ошибочно убежденных в том, что Сергианская церковь - единственная, находящаяся в их поле зрения, - отождествляет собой Православие.

Другая точка зрения, точка зрения Истинно-Православной или Катакомбной Церкви России, усматривает первую и главную обязанность Православной Церкви, от которой она не смеет отступать при любой видимой цене, в верности Христу и истинному духу Христианства. Это мышление совершенно не пренебрегает внешними формами; нам известно, что Катакомбная Церковь сохранила до наших дней и богослужения, и церковную иерархию. Видимой ценой верности истинному Православию Катакомбной Церкви является утрата прямого влияния на широкие массы русских людей, из которых многие не знают даже о ее существовании, а большинство не сумело бы найти где и как вступить в общение с ее членами. Однако утрата внешнего влияния сопровождается ростом нравственного и духовного авторитета, неоценимого теми, чьи суждения по этим вопросам складываются по внешним признакам - авторитета, который станет очевидным когда свобода снова воцарится в России.

Образ мышления Катакомбной Церкви в СССР лучше всего выражается словами одного из ее членов. Вот как описывает возникновение Катакомбной Церкви в те годы И. М. Андреев, деятельный участник церковных событий 1927-го года и последующих лет:

“По свидетельству близкого друга св. Патриарха Тихона, профессора, доктора медицины М. А. Жижиленко (бывшего главного врача тюрьмы на Таганке в Москве), Патриарх, незадолго до своей кончины, с ужасом убеждаясь, что предел “политических” требований Советской власти лежит за пределами верности Церкви и Христу, - высказал мысль о том, что, по-видимому, единственным выходом для Православной Русской Церкви сохранить верность Христу - будет в ближайшем будущем уход в катакомбы. Поэтому, св. Патриарх Тихон благословил проф. М. А. Жижиленко принять тайное монашество, а затем, в ближайшем будущем, в случае, если высшая иерархия Церкви изменит Христу и уступит советской власти духовную свободу Церкви, - стать тайным епископом.

В 1927 г., когда м. Сергия издал свою Декларацию, после которой произошел церковный раскол, проф. Жижиленко выполнил волю св. патриарха Тихона и стал первым тайным епископом Максимом Серпуховским.

После раскола 1927 г. последователи м. Сергия, принявшие его Декларацию, стали называться “сергианами”. Оставшиеся же верными Православной Церкви, не принявшие Декларации и отошедшие от м. Сергия, стали называться “иосифлянами” (от имени Петроградского митрополита Иосифа). Это наименование, данное “сергианами”, не определяло позиции протестовавших ни по существу, ни по форме. Кроме митрополита Иосифа, отошли от общения с м. Сергием и другие, самые выдающиеся иерархи с их паствами. Религиозно­нравственный авторитет протестовавших и отошедших был настолько высок, качественное превосходство было настолько ясно, что для будущего историка Церкви не может быть никакого сомнения в правоте противников м. Сергия. Этих последних правильнее было бы назвать тихоновцами. Деяние же м. Сергия и иже с ним - следует квалифицировать, как новообновленческий раскол.

Всех протестовавших против Декларации м. Сергия Советская власть арестовывала как “контрреволюционеров”, расстреливала и ссылала в концентрационные лагеря и ссылки. На допросах ликующие чекисты-следователи со злорадством и сарказмом доказывали “строгую каноничность” м. Сергия и его Декларации, которая “не изменила ни канонам ни догматам”. Массовые расстрелы, гонения и пытки, обрушившиеся на верных Христовой Церкви - не поддаются описанию.

Истинной Православной Церкви не оставалось другого выхода как уйти в катакомбы.

Духовным Отцом, породившим самую идею Катакомбной Церкви, был св. патриарх Тихон. Не имеющая в первые годы своего существования ни организации, ни администрации, разрозненная физически и географически, Катакомбная Церковь объединялась только именем митрополита Петра. Первый катакомбный епископ Максим, в 1928 г. был арестован и сослан в Соловецкий концлагерь. В 1930 г. он был из концлагеря увезен в Москву и расстрелян.

С 1928 г. в Соловецком и Свирском концлагерях, в лагере Белбалтлаг и во многих лагерях Сибири - стало совершаться много тайных хиротоний. (В Соловецком лагере их совершали епископы: Максим, Виктор, Иларион и Нектарий).

После смерти м. Петра и м. Кирилла (оба умерли в ссылках в 1936 г.), духовным и административным главой Катакомбной Церкви, уже создавшей к этому времени подобие некоторой организованности, - становится митрополит Иосиф (хотя и находившийся в ссылке).

В конце 1938 г., именно за возглавление и за руководство Тайной Катакомбной Церковью, м. Иосиф был расстрелян.

После его смерти, Катакомбная Церковь стала еще более строго хранить свои тайны, особенно имена и местопребывание своих духовных вождей.

Не бо врагом Твоим тайну повем - вот с каким эпиграфом стали получать изредка краткие сведения о жизни этой тайной Церкви” (И. М. Андреев, Краткий обзор истории Русской Церкви от революции до наших дней, Джорданвилль, 1951, с. 70-72).

Существует масса материалов, документирующих этот ранний период истории Катакомбной Церкви, в виде посланий епископов и других отделившихся от м. Сергия и также в воспоминаниях и других описаниях отдельных членов Катакомбной Церкви бежавших из Советского Союза во время Второй Мировой Войны. Многие из этих документов вошли в двухтомник Новые Мученики Российские, составленный протоиереем Михаилом Польским (Джорданвилль, 1949 и 1957 гг.).

Накануне Второй мировой войны, гонения на верующих в Советском Союзе достигли жесточайшей крайности и даже “Сергианская” церковная организация дошла почти до полного уничтожения, а Катакомбная Церковь совершенно исчезла из вида. Только немногие из самых видных коллабораторов- соглашателей с Советами, как, например, сам м. Сергий, уцелели, избежав заключение и изгнание. Это обстоятельство и привело тридцать лет спустя к обвинению со стороны Бориса Талантова, что “м. Сергий своим приспособленчеством и ложью никого и ничего не спас, кроме собственной личности”.

Когда Сталин, чтобы воспользоваться патриотическими и религиозными настроениями русских людей в войне с Германией, приказал открыть некоторые из закрытых храмов и допустил выборы “Патриарха” в 1943 г., начался новый период в отношениях Церкви со властью, тогда Московская Патриархия превратилась фактически в “официальную Церковь” советского государства, распространяя коммунистическую пропаганду по всему миру во имя религии и категорически отрицая наличие любого вида притеснений за веру в Советском Союзе. Один факт существования Катакомбной Православной Церкви, противостоящей этой политике мог, конечно, совершенно катастрофически отразиться на ней, в особенности, если он стал бы широко известным заграницей. Поэтому все группы Катакомбных православных безжалостно вытравливались Советской властью при первом же их выявлении, а члены их приговаривались к долгим срокам заключения. Почти вся скудная информация, имеющаяся об этом периоде в истории Катакомбной Церкви в России, исходит из советской прессы; но почти ничего не известно до сих пор об организации и управлении Катакомбной Церкви за эти годы.

В 1959 г., при Хрущеве, в СССР предпринято было новое свирепое гонение на веру. Началась ближайшая к нашему времени эпоха в истории Русской Церкви, эпоха, в которую сама кукольная церковная организация Сергиан использовалась для ликвидации православия в России, в то же время продолжая за рубежом свою коммунистическую пропаганду и совершенно уже неправдоподобные утверждения об отсутствии гонений на религию в СССР. Большинство сохранившихся до этого времени сергианских церквей, монастырей и семинарий закрываются в эти годы, а особенно жестоко преследуются “незарегистрированные” церковные органы, как Православная Катакомбная Церковь, известная Советским властям как “Иосифляне”, “Тихоновцы” и “Истинно-Православная Церковь”. Гонение была особенно жестоким в 1959-1964 гг.; после падения Хрущева оно ослабело, но, тем не менее, продолжается, особенно против “незарегистрированных” органов.

За самое последнее время церковная жизнь в России обрела новый дух решимости и мужества. Этот дух, совместно с чрезвычайным облегчением средств свободного сообщения и обмена информацией между СССР и свободным миром, принес плоды, начиная с нескольких обособленных примеров сопротивления в начале шестидесятых годов, а теперь уже в виде целой волны сопротивления, возмущения и протеста со стороны верующих в России направленных против религиозных гонений Советского правительства и трусливых оправданий апологетов Советской власти в официальной церковной организации. “Открытое письмо Патриарху Алексею” московских священников Глеба Якунина и Николая Эшлимана в 1965 г., статьи о “Сергианстве” Бориса Талантова в 1968 г., праведное возмущение церковной политикой Московской Патриархии со стороны православных христиан столь различных, как архиепископ Гермоген и Александр Солженицын, а в самое последнее время отчаянные вопли совести отца Дмитрия Дудко и новая церковная история Льва Регельсона (первого давшего сочувствующее описание “Иосифлян” из рядов Московской Патриархии) - привели к подлинному “кризису сергианства” в России; основной причиной, предотвращающей новое дробление в Московской Патриархии на уровне движения “Иосифлян” в 1927 г., является, по-видимому, страх перед призраком “раскола”, “сектантства”, действующий совместно с общераспространенным отсутствием сведений о действительном состоянии и мышлении Катакомбной Церкви нашего времени.

Наконец, за последние несколько лет, начиная со смерти Патриарха Алексея в 1971-м г., сама Катакомбная Церковь стала опять выходить из сокрытия в России. Особенно следует отметить два “катакомбных документа” 1971-го г., предоставляющих нам возможность за сорок лет впервые вникнуть в образ мышления нынешней Катакомбной Церкви. Судя по этим материалам это мышление совершенно трезвое, и вовсе не “сектантское” и не фанатичное” (впечатление, подтверждающееся еще и катакомбным посланием 1962 г., только что опубликованным, о существовании которого вообще знали всего лишь несколько человек в Советском Союзе). Свидетельство А. Краснова-Левитина после его изгнания из Советского Союза в 1974-м г. предоставило нам первую настоящую информацию после 1938-го года относительно епископата и первоиерарха Катакомбной Церкви; а информация, взятая из советской прессы в 1976-м г. о судебном процессе Архимандрита Геннадия, является самым поразительным доказательством еще со времен до начала Второй мировой войны о подлинной деятельности Катакомбной Церкви и ее удивительно широкому полю действия.

Не следует воспринимать этот труд (книгу, к которой было написано это предисловие) как “апологию” Катакомбной Церкви. Мы стремились к большей объективности. Пятидесятый юбилей Декларации послужившей разделению Русской Церкви в XX веке, представляется неповторимой возможностью “объективно” взглянуть на последний полвека церковной жизни тем из вас, кто принадлежит к единственно свободной и совершенно нескомпрометированной части Русской Церкви. Душа России сегодня высказывается более ясно, чем когда либо от самого возникновения сергианства, но мучительность и сложность этого высказывания делает почти невозможным тем, кто находится в Советском Союзе полностью разобраться в высказываемом, в особенности пребывающим в Московской Патриархии, по-прежнему замкнутым в “заколдованный круг” унаследованных мнений о церковной организации. Круг этот вероятно не будет разбит пока наконец не озарит их сознание, что Катакомбная Церковь России не является конкурирующей “церковной организацией” требующей смены присяги епископской, но прежде всего знаменосцем верности Христу, чем она вдохновляет по-иному воспринимать само понятие о Церкви, ее назначении и организации, чем преобладает в наше время среди большинства православных во всем мире. Это сознание, возможно, озарит сердца уже после низвержения безбожной власти, но, когда оно, наконец, наступит, церковная организация сергиан со всей своей философией постепенно распылится. В этом свете ничуть не будет преувеличением сказать, что будущее России, если ей быть Православной, принадлежит Катакомбной Церкви.

Будущему историку Русской Церкви станет совершенно очевидным (что, впрочем, доказано уже в Истории Церкви составленной Львом Регельсоном), что Иосифляне были правы, а Сергиане фатально просчитались. Но значение Катакомбной Церкви заключается не в ее “правоте”; значение ее заключается в сохранении истинного духа Православия, духа свободы во Христе. Сергианство не просто просчиталось в выборе церковной политики; оно было явлением на много порочнее по сути. Сергианство являлось предательством Христа на основании соглашения с духом времени и мира сего. Сергианство было тем неизбежным последствием к которому привела церковная политика, управляемая земной логикой, а не разумом Христовым.

Иеромонах Серафим (Роуз) 1981 г.

Как защищали веру Христиане

Постановление Святейшего Патриарха Тихона и Священного Синода Православной Российской Церкви о деятельности церковно-административного аппарата в условиях новой государственной власти от 28 февраля 1918 г., где в частности говорится:

«3. При всех приходских и бесприходных церквах надлежит организовать из прихожан и богомольцев союзы, которые должны защищать святыни и церковное достояние от посягательств...

12. Священные сосуды и прочие принадлежности богослужения должно всеми мерами оберегать от поругания и расхищения...

13. В случае покушения на захват священных сосудов, принадлежностей богослужения, церковных метрик и прочего имущества церковного, не следует добровольно отдавать их, так как ... священные сосуды и принадлежности богослужения освящены церковным употреблением...

14. В случаях нападения грабителей и захватчиков на церковное достояние следует призывать православный народ на защиту Церкви, ударяя в набат, рассылая гонцов...

16. Все восстающие на Святую Церковь, причиняющие поругание святой Православной вере и захватывающие церковное достояние, подлежат, не взирая на лица, отлучению церковному...»

Итак, этим постановлением Православная Российская Церковь, вменяет в обязанность православным прихожанам защищать храмы и святыни Церкви. Причем, формулировка 14 пункта Постановления дает основания предполагать, что эта защита может иметь не только форму молитвенного бдения, крестных ходов, но и силовой характер. О таком развитии событий предупреждал большевистские власти в апреле 1919 г. сам святитель Тихон, когда предпринимались попытки осквернить мощи прп. Сергия Радонежского:

«По долгу пастырского служения заявляю вам, что всякое оскорбление религиозного чувства народа вызовет в нем естественную скорбь, справедливое негодование и может взволновать его даже в несравненно большей степени, чем все другие невзгоды жизни... Вскрытие мощей нас обязывает стать на защиту поругаемой святыни и вещать народу:  Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам (Деян. 5. 30)»

В г. Шуе, когда началось изъятие святынь из собора, произошли столкновения верующих, вооруженных кольями, и отрядов милиции и красноармейцев, которые расстреляли из пулеметов защитников Церкви.

К сожалению, у большого количества современных православных христиан, оторванных от живого Предания Церкви и испорченных влиянием либерализма и пацифизма, эта идея противления злу силой может вызвать неприятие. Однако, если мы обратимся к Священному Писанию и Преданию Церкви, то окажется, что данное постановление вытекает из учения Церкви о святости храма, как Дома Божия, и всего достояния Церкви.

Так в Ветхом Завете, все, кто нарушал неприкосновенность храма и церковных принадлежностей, карались смертью, как святотатцы и богохульники (Чис. 1:51; Чис. 3:10; Чис. 3:38; Чис. 18:7).

Сам Господь, в Своей земной жизни будучи примером кротости, претерпевший поношения, биение, страдания вплоть до смерти, тем не менее, когда дело касалось осквернения Иерусалимского Храма, в праведном гневе бичом изгонял святотатцев из Дома Божия : «Приближалась Пасха Иудейская, и Иисус пришел в Иерусалим и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул... При сем ученики Его вспомнили, что написано: ревность по доме Твоем снедает Меня» (Ин. 2:13-17). То есть Тот, Кто своим примером проповедует непротивление злу силой, когда оно направлено лично против тебя, - учит применять насилие к врагам Божиим, когда их зло обращается против святыни. Одного этого должно быть достаточно, чтобы каждый именующий себя православным христианином не колеблясь применял силу в защиту храмов Православной Церкви.

Если такова суровость наказания относительно ветхозаветного храма и святынь, которые являются лишь тенью Нового Завета (Кол. 2:17; Евр. 10:1), то сколь более страшному осуждению должны подвергаться те, кто святотатствует против Церкви воплотившегося Господа Бога нашего Иисуса Христа. О чем и святой апостол Павел говорит: «Если отвергшийся Закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью, то сколь тягчайшему... наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь завета... и Духа благодати оскорбляет?» (Евр. 10:28-29). Повинуясь во всем Своей Главе - Господу Иисусу Христу (Еф. 5:23; Кол. 1:18) и будучи «столпом и утверждением истины» (1Тим. 3:15) Церковь Божия не упраздняет, как многим кажется, строгость ветхозаветных установлений, а утверждает их и в эпоху Нового Завета. Ведь Сам Господь сказал: «доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится всё» (Мф. 5:18).

Когда на Церковь восстали помимо язычников множество ересей, желающих прельстить верных, выдавая себя за истинную веру Христову, Православная Церковь своими канонами воспретила еретиков пускать в храмы Божии: «Не попускати еретикам, коснеющим в ереси, входити в дом Божий».

А если язычники или еретики силой притесняли христиан, захватывали и оскверняли церкви, то Церковь благословляла православные гражданские власти применять силу и казни в отношении врагов Веры, на основании Номоканона, т.е. правил закона, о котором святые отцы, в частности преподобный Иосиф Волоцкий, свидетельствуют, что он составился не случайно, но «по Божьему Промыслу... воспринят от Святого Духа и святых отцов и сочетается со всем Священным Писанием...». Этими законами Святая Церковь не просто позволяет, но вменяет в обязанность православным царям предавать еретиков смерти и не смущаться этим, ибо, как говорит святитель Иоанн Златоуст, «если кто даже совершит убийство по воле Божией, это убийство лучше всякого человеколюбия; но если кто пощадит и окажет человеколюбие вопреки воле Божией, эта пощада будет преступнее всякого убийства. Дела бывают хорошими и худыми не сами по себе, но по Божию о них определению». Ему вторит и другой богослов Древней Церкви - святитель Августин Блаженный в своем трактате «Об умерщвлении людей, которое не относится к преступлению человекоубийства».

Но если гражданские власти оказывались не в состоянии защитить храмы и даже попустительствовали еретикам, то верные сами обязывались встать на защиту Церкви против кощунников и покрывавших их властей.

Вот как согласно святителю Иоанну Златоусту, которого Церковь нарекла «вселенским учителем», следует поступать с богохульниками:

«...Я хочу просить всех вас об одной услуге, - именно, чтобы вы унимали в городе тех, кто богохульствует. Если ты услышишь, что кто-нибудь на распутье или на площади хулит Бога, подойди, сделай ему внушение. И если нужно будет ударить его, не отказывайся, ударь его по лицу, сокруши уста, освяти руку твою ударом; и если обвинят тебя, повлекут в суд, иди. И если судья пред судилищем потребует ответа, смело скажи, что он похулил Царя ангелов, ибо если следует наказывать хулящих земного царя, то гораздо больше оскорбляющих Того (Царя)... Пусть узнают и иудеи и эллины, что христиане - хранители, защитники, правители и учители города; и пусть то же самое узнают распутники и развратники, что именно им следует бояться рабов Божиих, дабы, если и захотят когда сказать что-либо подобное, оглядывались всюду кругом и трепетали даже теней, опасаясь, как бы христианин не подслушал, не напал и сильно не побил... До смерти борись за истину, и Господь будет поборать за тебя...»

И святые, жития которых Церковь приводит верным, как пример для подражания в шествии в Царство Небесное, били и предавали смерти осквернителей храмов Божиих.

Так, святитель Лев Катанский, когда волхв-язычник Илиодор вошел в храм и стал осквернять его своими волхвованиями, собственноручно вывел его из церкви и сжег на огне, а затем вошел в храм и закончил прерванное отступником богослужение.

А святитель Порфирий Газский, когда язычники окружили Дом Божий и дрались с защищавшими храм христианами, своими молитвами исцелил своего ученика блаженного Варуха, который ожив, тут же взял увесистую палицу, начал бить и гнать безбожников. «И прогнал их от церкви Варух, как некогда Самсон Филистимлян... С того времени все нечестивые боялись Варуха и опасались даже на пути встречаться с ним. А святой Порфирий, возблагодарив Бога о внезапном исцелении Варуха и «о той велицей от Бога приятой крепости телесной и силе», поставил его диаконом...»

И святитель Кирилл Александрийский, когда христоненавистники истребили в Александрии множество христиан, выбегавших тушить пожар в храме, собрал православных и силой изгнал беззаконное сборище из Александрии.

Святитель же Стефан Сурожский, посмертно явился варвару, грабившему и оскверняющему храм, где находились его святые мощи, и сильно побив, силой принудил его вернуть все награбленное.

А какой похвалы и восхищения достоин подвиг святых жен-мучениц во главе с преподобной Феодосией! Когда в 730 г. лжепатриарх-иконоборец Анастасий приказал воинам снять образ Спасителя над медными воротами в Константинополе, православные женщины, во главе с преподобномученицей Феодосией и другими инокинями, бросились на защиту иконы и опрокинули лестницу вместе с воином, исполнявшим приказ: «...Вместе с тем они низвергли и воина того, который, упав с высоты, весьма расшибся. Они же, влача его по земле, били до тех пор, пока он не умер; затем с поспешностью пошли к патриарху Анастасию и начали поносить нечестие его; они укоряли его, как волка, хищника, еретика и врага Церкви Христовой; потом начали метать в него камнями...» За этот подвиг защиты святых икон жены приняли мученическую смерть от иконоборцев. А мощи святой Феодосии Бог прославил множеством чудес.

Наши предки, сведущие и в Писании и в Предании Церкви более, нежели наши православные «образованные» современники, с готовностью следовали примерам святых в защите Святой Церкви. И когда сегодня Православная Церковь терпит притеснения на Украине от униатов и современных язычников-неонацистов, стоит вспомнить освободительную войну православного народа Украины против католиков-униатов в XVII в., которую возглавило казачество. Как они сами о себе говорили: «От древних времен мы, войско запорожское, никакого иного намерения не имели, токмо единаго тогожде единомыслия и стояния против неприятелей за сохранение церквей святых и за целость всего православного христианского народа, будучи всегда радетельно и храбро во всех наших походах, где Бог по милости своей подати изволил, великий помысел на бусурман чинили и радети не переставали... Перси свои кровию неприятельскою обагряли, за веру православную заставляясь и славу бессмертную заробляя». Запорожские вербовщики в казачество кричали на площадях и ярмарках Украины: «Кто хочет за веру христианскую быть посаженым на кол, кто хочет быть четвертован, колесован, кто готов претерпеть всякие муки за Святой Крест, кто не боится смерти - приставай к нам. Не надо бояться смерти: от нее не убережешься. Такова казацкая жизнь». А об умершем казаке его товарищи говорили, что он жил и умер христианином и православным, как и полагалось: «он покаялся, болел крепко, молился усердно, защищал Церковь Божию от бусурманов и униатов, Бог простит его грехи».

В 1599 г. казаки и миряне с оружием в руках отстояли Киево-Печерский монастырь и его достояние от подчинения униатскому духовенству во главе.

А в 1610 г., опираясь на вооруженных запорожских казаков, которые «словом рыцерским обещались» защищать и положить головы «за Церковь нашу Восточную, Веру греческую», православные не допустили исполнения намерения униатов захватить киевские церкви и подчинить православное духовенство.

Сами католики жаловались, что «невозможно обращаться к насильственным мерам» против православных, т.к этому «препятствуют казаки, народ воинственный и смелый, который встает на защиту православной церкви временами с просьбами, временами с угрозами на устах, но всегда с оружием в руках».

Благодаря вооруженной защите казаков гетмана Петра Сагайдачного, в 1620 г. Патриархом Иерусалимским Феофаном была восстановлена православная иерархия на Украине, ликвидированная униатами.

В 1625 г. казаки запечатанные униатами церкви в Киеве распечатали, а самих униатов, творящих это беззаконие, убили.

Угроза уничтожения православной веры и захваты церквей папистами стали причиной казацкого восстания на Украине в 1631 г. под руководством Тараса Федоровича. Причем некоторые казацкие отряды возглавляли представители духовенства.

В 1633 г. по благословению святителя Петра Могилы, митрополита Киевского и Галицкого (память 13 января), вооруженные горожане и казаки отбили у униатов «мать церквей» Софию Киевскую и вернули ее Православной Церкви.

И, наконец, борьба с унией стала одной из важнейших причин народно-освободительной войны от польского ига под руководством Богдана Хмельницкого. Требования восставших сводились именно к ликвидации унии и неприкосновенности Православия: «Чтобы греческая вера оставалась неприкосновенной, как раньше, без унии и униатов, и чтобы нигде никакой унии не было»; «Неволя, горше турецкой, которую терпит наш русский народ, придерживающийся древней греческой веры, от унии, чтобы была уничтожена»

Достойно было бы и нам, современным православным подражать вере святых наших предков и до смерти стоять за церкви православные. Ибо как учит святитель Григорий Богослов: «Похвальная брань лучше мира, разлучающего с Богом». И если святые обещали христианским воинам прощение грехов и Царство Небесное за то, что они проливали свою кровь за церкви святые в походах против неверных, то тем более сподобятся Славы Божией защитники храмов и веры от еретиков-униатов и язычников-нацистов у себя в Отчизне:

«Если случится кому из православных христиан на той брани до крови пострадать за святые церкви и за святую веру христианскую и за множество людей православных и потом живым быть, и те поистине пролитием своей крови очистят прежние свои грехи, ими же по святом крещении согрешали и осквернены были... А иже случится кому ныне от православных христиан на том ополчении не токмо кровь свою пролити, но и до смерти пострадати за святые церкви и за православную веру христианскую и за множество людей православных... той второе мученическое крещение воспримет и пролитием своей крови очистит и омыет от души скверну своих согрешений и восприимет от Господа Бога нетленная и небесная и вхождение в вышнего града Иерусалима наследие..., а за мечное усечение и копейное прободение (восприимет) с мученики и ангелы радость неизриченную... ихже око не виде и ухо не слыша и на сердце человеку не взыде...»

Слова Собора РПЦ по поводу декрета Совета Народных Комиссаров о свободе совести, 27 января 1918 года:

«Объединяйтесь же православные, около своих храмов и пастырей, объединяйтесь все - и мужчины и женщины и старые и малые - составляйте союзы для защиты заветных святынь. Эти святыни - ваше достояние. Ваши благочестивые предки и вы создали и украсили храмы Божии и посвятили это имущество Богу. Священнослужители - при них только духовная стража, которой святыня эта вверена на хранение. Но пришло время, когда и вы, православные, должны обратиться в неусыпных ее стражей и защитников, ибо "правители народные" хотят отнять у православного народа это Божие достояние, даже не спрашивая вас, как вы к этому относитесь. 

Оберегайте же и защищайте веками созданное лучшее украшение земли Русской - храмы Божии, не попустите перейти им в дерзкие и нечистые руки неверующих, не попустите совершиться этому страшному кощунству и святотатству. Если бы это совершилось, то ведь Русь святая, православная, обратилась бы в землю антихристову, в пустыню духовную, в которой смерть лучше жизни. Громко заявляйте всем забывшим Бога и совесть и на деле показывайте, что вы вняли голосу отца и вождя своего духовного святейшего патриарха Тихона. В особом послании он зовет вас последовать за собою, идти на подвиг страдания в защиту святынь, повинуясь гласу апостола: "Вам дано ради Христа не только веровать в Него но и страдать за Него" (Флп. 1:29). Лучше кровь свою пролить и удостоиться венца мученического, чем допустить веру православную врагам на поругание».

Заметки о Церкви

✠ Орден O.S.C. несёт служение хранителей святынь и просветителей учения Святой Апостольской Кафолической Церкви согласно Святейшего Патриарха Тихона (Белавина) и Священного Синода от 28 февраля 1918 г.

**** Церковь должна вообще иметь власть независимую и стоящую выше власти Государства. При самых благих намерениях светский монарх не может быть действительным сыном Церкви, которой он в то же время глава и которой он правит при посредстве своих чиновников. Церковь в России, лишенная всякой точки опоры, всякого центра единства вне национального Государства, по необходимости кончила тем, что была порабощена светской власти; а эта последняя, не видя на земле ничего выше себя, не имея возможности получить от кого бы то ни было религиозной санкции, частичной делегации власти Христа, с не меньшей необходимостью
пришла к антихристианскому абсолютизму.

Вл.Соловьёв.
РОССИЯ И ВСЕЛЕНСКАЯ ЦЕРКОВЬ.

Русская православная церквь под руководством Лубянки

4 сентября 1943 года, Сталин принял в Кремле митрополитов Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича). Он разрешил открыть часть церквей, монастырей и семинарий, приступить к изданию официального журнала Московской патриархии и провести выборы патриарха.

При этом церковь жестко подчинялась Совету по делам Русской православной церкви при Совнаркоме, в который был преобразован 5-й отдел 2-го управления НКГБ. Возглавил Совет по делам РПЦ начальник этого отдела полковник (с 1945 года - генерал-майор) госбезопасности Георгий Карпов.

В окружении Сталина разговоры о возможной встрече с иерархами и создании особого государственного органа по связям с Церковью активно велись с начала лета 1943 г. Наркомат Госбезопасности собрал обстоятельные материалы о состоянии Церкви, сведения о ее здравствующих иерархах, патриотической деятельности духовенства и т. д. С ними тщательно ознакомился Сталин, которого интересовали не только взгляды церковных лидеров, но и подробности их личных судеб и быта в годы войны.

Днем 4 сентября 1943 г. на Ближней даче в Кунцево Сталин провел короткое совещание. Присутствовали Г.М. Маленков и Л.П. Берия. Тогда же ему представили полковника Г.Г. Карпова - начальника 4-го отдела III Секретно-политического управления НКГБ СССР как кандидата на пост руководителя органа "по делам церкви". Карпов предложил образовать при Верховном Совете СССР отдел по делам культов, т.е. вернуться к той схеме проведения религиозной политики, что существовала до 1938 г. Сталин отвел это предложение, ссылаясь на обстоятельства военного времени, и заявил о необходимости создания при СНК СССР Совета по делам Русской православной церкви. Из кабинета Сталина Карпов позвонил митрополиту Сергию и задал всего один вопрос: готов ли он вместе с митрополитами Алексием и Николаем к встрече с главой правительства для обсуждения вопросов о положении Русской православной церкви?

Поздним вечером того же дня митрополиты прибыли в Кремль, где были приняты Сталиным в его рабочем кабинете. На встрече присутствовали В.М. Молотов и Карпов. В начале беседы Сталин дал положительную оценку проводимой Церковью патриотической деятельности, после чего предложил иерархам высказаться о насущных проблемах. Митрополиты поставили вопросы, которые следовало разрешить в самые короткие сроки: проведение Архиерейского собора для избрания патриарха; открытие новых церквей и духовных учебных заведений; издание ежемесячного журнала; организация свечных заводов и других производств; предоставление духовенству права быть избранными в исполнительные органы (церковные советы) религиозных обществ; облегчение налогообложения священнослужителей; предоставление приходским обществам права отчислять средства религиозным центрам. Ничто не вызвало возражений со стороны Сталина.

Встретила поддержку и просьба митрополита Сергия о выделении помещения для патриарха и Патриархии. Правда, он говорил об игуменском корпусе Новодевичьего монастыря, а Сталин, указывая на его неблагоустроенность, предложил особняк в Чистом переулке, 5, в котором до войны располагался германский посол Шуленбург. Упреждая вопросы, Сталин подчеркнул, что здание (со всем имуществом в нем) советское и не являлось когда-либо собственностью посольства.

В ходе беседы всплыли и "неудобные" вопросы: о судьбе иерархов, осужденных в разные годы и находившихся в ссылке, лагерях, тюрьмах; о снятии ограничений в прописке и выборе мест проживания для священнослужителей, отбывших наказание. И здесь Сталин не возражал, обещал разобраться в каждом отдельном случае и поручил Карпову лично заняться этим вопросом.

Встреча затянулась почти до двух часов ночи 5 сентября. Молотов предложил сделать общий снимок участников встречи, на что Сталин промолвил, что уже поздно и лучше в следующий раз. Столь необычная встреча осталась без документального снимка. Митрополитов отвезли на правительственной автомашине в дом, что находился в Бауманском переулке, близ Богоявленского (Елоховского) собора, где жил митрополит Сергий.

Спустя несколько часов в Богоявленском соборе прошло торжественное богослужение, после которого Сергий сообщил верующим о ночной встрече и о намеченном на 8 сентября Архиерейском соборе. В тот же день в "Правде" была помещена заметка о приеме Сталиным иерархов. Со своей стороны митрополиты сочли необходимым направить Сталину письмо-благодарность за встречу.

История Российской Церкви

В 1927 году, когда митрополит Сергий издал свою Декларацию, после которой
произошел церковный раскол, профессор Жижиленко выполнил волю патриарха Тихона и стал первым тайным епископом Максимом Серпуховским. После раскола 1927 года последователей митрополита Сергия, принявших его Декларацию, стали называть "сергианами"". Оставшихся же верными Православию, не принявших Декларации и отошедших от митрополита Сергия, стали называть "иосифлянами" (от имени Петроградского митрополита Иосифа). 

Это наименование, данное "сергианами", не определяло позиции протестовавших ни по существу, ни по форме. Кроме митрополита Иосифа, отошли от общения с митрополитом Сергием и другие, самые выдающиеся иерархи с их паствами. Религиозно-нравственный авторитет протестовавших и отошедших был настолько высок, качественное превосходство было настолько ясно, что для будущего историка Церкви не может быть никакого сомнения в правоте противников митрополита Сергия. Этих последних правильнее было бы назвать тихоновцами. Деяние же митрополита Сергия и иже с ним следует квалифицировать как новообновленческий раскол.

Всех протестовавших против Декларации митрополита Сергия советская власть
арестовывала как "контрреволюционеров", расстреливала и ссылала в
концентрационные лагеря и ссылки. На допросах ликующие чекисты-следователи со злорадством и сарказмом доказывали "строгую каноничность" митрополита Сергия и его Декларации, которая "не изменила ни канонам, ни догматам". Массовые расстрелы, гонения и пытки, обрушившиеся на верных Христовой Церкви, не поддаются описанию.

Истинным православным не оставалось другого выхода, как уйти в катакомбы. Духовным Отцом, породившим самую имею катакомбной Церкви, был патриарх Тихон. Не имеющая ни организации, ни администрации, разрозненная физически и географически, катакомбная Церковь объединялась только именем митрополита Петра. Первый катакомбный епископ Максим в 1928 году был арестован и сослан в Соловецкий концлагерь. В 1930 году он был из концлагеря увезен в Москву и расстрелян.

Но значение Катакомбной Церкви заключается не в ее "правоте"; оно заключается в сохранении истинного духа Православия, духа свободы во Христе. Сергианство не просто не право в своем выборе церковной политики, то было нечто гораздо более худшее: то было предательство Христа,основанное на согласии с духом мира сего. Сергианство было тем неизбежным последствием, к которому привела церковная политика, руководимая земной логикой, а не разумом Христовым.

ЦЕРКОВЬ (НЕ) СВЯТА И (НЕ) ЕДИНА? (Ч № 1)

К дню рождения нашей Матери-Церкви я решил записать две передачи, темой которых будет разбор четырех свойств Церкви, данных нам в Символе Веры. Это единство, святость, соборность и апостольство.

Но несколько слов на эту тему. Я полностью разделяю точку зрения Георгия Флоровского, который утверждал, что «Церковь не поддается определению, она познается только в опыте». Все те определения Церкви, которые мы находим в догматическом богословии, катехизисе и метафорических образах, не могут исчерпать понимания того, чем является Церковь по своей сути. Мне близки мысли Алексея Хомякова, который отвергал все юридические, институциональные определения Церкви.

«Церковь не есть множество лиц в их отдельности, – писал он в своей работе о Церкви, – но единство Божией благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати». В этой емкой формуле заложена вся суть его экклесиологии. И чуть дальше там же он пишет: «Церковь есть живой организм, организм истины и любви, или точнее: она есть сама истина и любовь, но не как понятие, а как жизнь». Мы не можем установить четкие границы того, где заканчивается Церковь. «Мы знаем, где Церковь есть, но мы не дерзаем судить, где Церкви нет», – писал по этому поводу святитель Филарет (Дроздов). И он совершенно прав, потому что границы Церкви совпадают с границами Христа. И кто может сказать точно, где заканчивается Его любовь и Его благодать?
Но в этой и в следующей передачах я буду вести речь о том страдальческом распятии, которое претерпевает Церковь в современном мире. Сегодня мы разберем два свойства: единство и святость.

Главным маркером глубочайшего кризиса межправославного единства Церкви стала попытка собрать Всеправославный собор на Крите. Подготовка к нему велась с перерывами около 50 лет, но попытка собраться всем вместе и решить накопившиеся за тысячелетие вопросы закончилась провалом. Я не буду разбирать официальные причины, почему собор так и не состоялся в полной мере. Потому что они — скорее декорации, которые не отражают глубинных причин этого кризиса. Главная причина — это внутренняя борьба между церквями за власть, территории, честь и претензии на первенство и лидерство. И когда я это говорю, у меня внутри звучат слова Христа, который не раз пытался объяснить своим ученикам, что значит быть первым в Царствии Небесном, но, похоже, за две тысячи лет это так и не смогли усвоить.
Главным двигателем неудачи стало соперничество между Константинополем (Вселенским патриархатом) и Московским патриархатом за лидерство в православном мире — концептуальное противостояние «Первого без равных» (притязания Константинополя на особую власть) и «Первого среди равных» (позиция Москвы, опирающаяся на численность верующих и ресурсы). Мировое православие изнутри разрывается двумя моделями управления: централизованно-иерархической (во главе с Константинополе) и конфедеративной (где крупные церкви обладают фактическим правом вето). 

Нежелание сторон идти на компромисс в вопросах власти и канонических территорий превратило Собор в точку отсчета для нового масштабного кризиса в межправославных отношениях. И поверьте, этот раскол не менее, а может быть, и более опасный и глубокий, чем раскол 1054 года. Хотя внешне этот конфликт драпируется в одежды канонического права, догматики и заботы о спасении душ, его реальный движок — геополитика и секулярные модели борьбы за власть.
Но есть и еще более глубокая причина этого раскола. То, что сейчас происходит в православном мире, является прямой проекцией тектонических сдвигов в мировой политике. И здесь можно выделить несколько ключевых аспектов.

Первый — это сакрализация геополитических блоков. Земные границы поместных церквей исторически всегда следовали за границами империй (Римской, Византийской, Османской, Российской). Сегодня, когда мир снова раскалывается на глобальные блоки, поместные православные церкви оказались заложниками (а иногда и идеологическими инструментами) этого процесса. Константинопольский патриархат ментально и политически встроен в западную систему координат. В то время как Московский патриархат полностью синхронизировал свою повестку с геополитикой Кремля, провозгласив концепцию «Русского мира» и метафизической борьбы с Западом. Когда два этих геополитических полюса сошлись на территории Украины, канонические аргументы обеих сторон стали оружием в этой войне.

Так Церковь оказалась втянута в глобальное то ли противостояние интересов мировых держав, то ли в срежиссированный сценарий построения нового мирового порядка — есть разные теории того, что сегодня происходит в мире. Но для нас это сути не меняет. Как бы там ни было, Церковь, вместо того чтобы устраниться от участия во всех этих процессах, стала их активным участником в лице своих лидеров. И разрыв евхаристического общения между полноценными каноническими церквями, если посмотреть на это с точки зрения догматики, — это, по сути, полный экклесиологический абсурд, или, лучше сказать, безумие.

Кризис всеправославного единства углубляется еще и потому, что обе спорящие стороны пытаются переписать внутреннее устройство Церкви по моделям светского государственного управления. Константинополь продвигает концепцию, которую можно назвать «восточным папизмом». Это попытка создать жесткую вертикаль власти, где Вселенский патриарх — не просто «первый среди равных», а верховный арбитр с надтерриториальной юрисдикцией. По сути, это ностальгия по Византийской империи, которой давно нет, но чьи амбиции Фанар пытается реализовать в глобальном масштабе. В то же время РПЦ, будучи самой крупной по численности церковью, продвигает логику «права сильного». Это также чисто светский подход политики: у кого больше ресурсов, тот и должен определять правила игры. 

Для нас самое печальное во всем этом то, что в этой борьбе за «сферы влияния»   (будь то Украина, Африка или Прибалтика) теряется сама суть евангельского единства. Территория воспринимается не как паства, а как геополитический плацдарм.
И вот здесь самое время перейти к следующему свойству Церкви – святости. Слово «святость» мы воспринимаем как некий моральный идеал, синоним безупречного поведения или душевной доброты. Но в библейском, изначальном контексте святость — это онтологическая, а не этическая категория. Еврейское слово кадош, которое переведено на русский язык как «святость», означает прежде всего «отделенный», «иной», «вырезанный» из обыденного контекста и посвященный Богу.

Соответственно, святость Церкви — это ее «инаковость» по отношению к стихиям, логике и методам этого мира. Церковь призвана быть в мире, но не от мира.
Когда же церковная иерархия растворяется в мире, перенимая его цинизм, методы борьбы и политические амбиции, происходит страшное: Церковь теряет свою «отделенность». Она перестает быть святой и превращается в обычный светский институт с религиозной декорацией. Слабость «горизонтального измерения» Церкви в том, что поместные церкви почти никогда не бывают полностью независимы от национальных правительств. На глубинном, евхаристическом уровне Церковь сохраняет свое единство. Но на земле христианский универсализм проиграл национальному и государственному эгоизму. Вместо того чтобы быть силой, примиряющей народы, земные институты церквей предпочли стать религиозными департаментами воюющих между собой геополитических систем. И поскольку глобальный геополитический кризис только нарастает, церковный раскол, увы, будет углубляться вслед за ним.

Главный признак мира сего — это воля к власти, принуждение и насилие. Жертва Христа раскрывает перед нами глубинную суть Божественной любви. Бог не побеждает дьявола насилием, хотя мог бы это сделать. Он побеждает его через самоумаление и жертвенность. Как только иерархи начинают управлять Церковью с помощью тех же механизмов, какими действует государство, святость испаряется. Церковная система, которая использует административное насилие, принуждение, страх быть лишенным прихода и попасть под запрет как главный инструмент управления, теряет статус «отделенной» — она становится неотличима от деспотичного земного царства.

То же самое происходит, когда иерархи используют амвон для пропаганды. Церковь призвана свидетельствовать об «ином» Царстве, которое не от мира сего, а не становиться идеологическим обслуживающим персоналом государственных министерств. Сливаясь с миром, иерархия стирает границу между сакральным и профанным. И тогда даже для внешнего наблюдателя Церковь перестает быть «ковчегом спасения», превращаясь в один из инструментов государственной геополитики.

Можем ли мы из всего вышесказанного сделать вывод, что Церковь сегодня уже потеряла свои свойства единства и святости? Ни в коем случае! Церковь была, есть и будет и единой, и святой. Подлинное Единство Церкви никогда и не удерживалось канцеляриями, патриаршими подписями или государственными границами. Оно всегда удерживалось и удерживается исключительно Духом Святым. И это глубинное единство в Духе и Истине — не абстрактная богословская формула, а живая реальность, которую прямо сейчас разделяют тысячи христиан по всему миру, поверх всех вышеобозначенных барьеров.

Люди, которые искренне ищут Христа, живут по Евангелию и стяжали дух мира, мгновенно узнают друг друга. Украинец, русский, грек, грузин или американец, если они укоренены в Духе, говорят на одном, понятном без переводчика языке — языке любви, молитвы, сострадания и трезвения. Для человека, живущего глубокой духовной жизнью, любые попытки политиков или иерархов «запретить» общение во Христе или объявить соседей по земному общежитию метафизическим врагом не имеют никакой силы. Они разбиваются о слова Апостола: «Нет ни эллина, ни иудея... но все и во всем Христос» (Кол. 3:11).

Пока политики делят, воюют и убивают, те, кто живет в Духе и Истине, продолжают молиться друг за друга. Это единство невозможно расторгнуть указом сверху, его нельзя заблокировать или аннулировать, потому что оно дышит там, где хочет. Поэтому мы по-прежнему едины.

Именно по этой причине никуда не исчезла из Церкви святость. Она, как и в библейские времена, живет в тех глубинах, куда не достают информационные радары. Хранители подлинной святости и подлинного единства действительно есть везде, в любой церкви. И несмотря на то, что они разделены государственными границами и юрисдикциями, это то самое единое «малое стадо», на котором держится мир.
Их святость — в тихом несении креста, в сострадании к ближнему, в способности сохранить мир в душе, когда вокруг бушует ненависть. Их мысли и чувства не отравлены повесткой дня «мира сего», они питаются Истиной Евангелия. Это и есть живая ткань Церкви, которая отражает Ее единство и святость.