Но несколько слов на эту тему. Я полностью разделяю точку зрения Георгия Флоровского, который утверждал, что «Церковь не поддается определению, она познается только в опыте». Все те определения Церкви, которые мы находим в догматическом богословии, катехизисе и метафорических образах, не могут исчерпать понимания того, чем является Церковь по своей сути. Мне близки мысли Алексея Хомякова, который отвергал все юридические, институциональные определения Церкви.
«Церковь не есть множество лиц в их отдельности, – писал он в своей работе о Церкви, – но единство Божией благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати». В этой емкой формуле заложена вся суть его экклесиологии. И чуть дальше там же он пишет: «Церковь есть живой организм, организм истины и любви, или точнее: она есть сама истина и любовь, но не как понятие, а как жизнь». Мы не можем установить четкие границы того, где заканчивается Церковь. «Мы знаем, где Церковь есть, но мы не дерзаем судить, где Церкви нет», – писал по этому поводу святитель Филарет (Дроздов). И он совершенно прав, потому что границы Церкви совпадают с границами Христа. И кто может сказать точно, где заканчивается Его любовь и Его благодать?
Но в этой и в следующей передачах я буду вести речь о том страдальческом распятии, которое претерпевает Церковь в современном мире. Сегодня мы разберем два свойства: единство и святость.
Главным маркером глубочайшего кризиса межправославного единства Церкви стала попытка собрать Всеправославный собор на Крите. Подготовка к нему велась с перерывами около 50 лет, но попытка собраться всем вместе и решить накопившиеся за тысячелетие вопросы закончилась провалом. Я не буду разбирать официальные причины, почему собор так и не состоялся в полной мере. Потому что они — скорее декорации, которые не отражают глубинных причин этого кризиса. Главная причина — это внутренняя борьба между церквями за власть, территории, честь и претензии на первенство и лидерство. И когда я это говорю, у меня внутри звучат слова Христа, который не раз пытался объяснить своим ученикам, что значит быть первым в Царствии Небесном, но, похоже, за две тысячи лет это так и не смогли усвоить.
Главным двигателем неудачи стало соперничество между Константинополем (Вселенским патриархатом) и Московским патриархатом за лидерство в православном мире — концептуальное противостояние «Первого без равных» (притязания Константинополя на особую власть) и «Первого среди равных» (позиция Москвы, опирающаяся на численность верующих и ресурсы). Мировое православие изнутри разрывается двумя моделями управления: централизованно-иерархической (во главе с Константинополе) и конфедеративной (где крупные церкви обладают фактическим правом вето).
Нежелание сторон идти на компромисс в вопросах власти и канонических территорий превратило Собор в точку отсчета для нового масштабного кризиса в межправославных отношениях. И поверьте, этот раскол не менее, а может быть, и более опасный и глубокий, чем раскол 1054 года. Хотя внешне этот конфликт драпируется в одежды канонического права, догматики и заботы о спасении душ, его реальный движок — геополитика и секулярные модели борьбы за власть.
Но есть и еще более глубокая причина этого раскола. То, что сейчас происходит в православном мире, является прямой проекцией тектонических сдвигов в мировой политике. И здесь можно выделить несколько ключевых аспектов.
Первый — это сакрализация геополитических блоков. Земные границы поместных церквей исторически всегда следовали за границами империй (Римской, Византийской, Османской, Российской). Сегодня, когда мир снова раскалывается на глобальные блоки, поместные православные церкви оказались заложниками (а иногда и идеологическими инструментами) этого процесса. Константинопольский патриархат ментально и политически встроен в западную систему координат. В то время как Московский патриархат полностью синхронизировал свою повестку с геополитикой Кремля, провозгласив концепцию «Русского мира» и метафизической борьбы с Западом. Когда два этих геополитических полюса сошлись на территории Украины, канонические аргументы обеих сторон стали оружием в этой войне.
Так Церковь оказалась втянута в глобальное то ли противостояние интересов мировых держав, то ли в срежиссированный сценарий построения нового мирового порядка — есть разные теории того, что сегодня происходит в мире. Но для нас это сути не меняет. Как бы там ни было, Церковь, вместо того чтобы устраниться от участия во всех этих процессах, стала их активным участником в лице своих лидеров. И разрыв евхаристического общения между полноценными каноническими церквями, если посмотреть на это с точки зрения догматики, — это, по сути, полный экклесиологический абсурд, или, лучше сказать, безумие.
Кризис всеправославного единства углубляется еще и потому, что обе спорящие стороны пытаются переписать внутреннее устройство Церкви по моделям светского государственного управления. Константинополь продвигает концепцию, которую можно назвать «восточным папизмом». Это попытка создать жесткую вертикаль власти, где Вселенский патриарх — не просто «первый среди равных», а верховный арбитр с надтерриториальной юрисдикцией. По сути, это ностальгия по Византийской империи, которой давно нет, но чьи амбиции Фанар пытается реализовать в глобальном масштабе. В то же время РПЦ, будучи самой крупной по численности церковью, продвигает логику «права сильного». Это также чисто светский подход политики: у кого больше ресурсов, тот и должен определять правила игры.
Но есть и еще более глубокая причина этого раскола. То, что сейчас происходит в православном мире, является прямой проекцией тектонических сдвигов в мировой политике. И здесь можно выделить несколько ключевых аспектов.
Первый — это сакрализация геополитических блоков. Земные границы поместных церквей исторически всегда следовали за границами империй (Римской, Византийской, Османской, Российской). Сегодня, когда мир снова раскалывается на глобальные блоки, поместные православные церкви оказались заложниками (а иногда и идеологическими инструментами) этого процесса. Константинопольский патриархат ментально и политически встроен в западную систему координат. В то время как Московский патриархат полностью синхронизировал свою повестку с геополитикой Кремля, провозгласив концепцию «Русского мира» и метафизической борьбы с Западом. Когда два этих геополитических полюса сошлись на территории Украины, канонические аргументы обеих сторон стали оружием в этой войне.
Так Церковь оказалась втянута в глобальное то ли противостояние интересов мировых держав, то ли в срежиссированный сценарий построения нового мирового порядка — есть разные теории того, что сегодня происходит в мире. Но для нас это сути не меняет. Как бы там ни было, Церковь, вместо того чтобы устраниться от участия во всех этих процессах, стала их активным участником в лице своих лидеров. И разрыв евхаристического общения между полноценными каноническими церквями, если посмотреть на это с точки зрения догматики, — это, по сути, полный экклесиологический абсурд, или, лучше сказать, безумие.
Кризис всеправославного единства углубляется еще и потому, что обе спорящие стороны пытаются переписать внутреннее устройство Церкви по моделям светского государственного управления. Константинополь продвигает концепцию, которую можно назвать «восточным папизмом». Это попытка создать жесткую вертикаль власти, где Вселенский патриарх — не просто «первый среди равных», а верховный арбитр с надтерриториальной юрисдикцией. По сути, это ностальгия по Византийской империи, которой давно нет, но чьи амбиции Фанар пытается реализовать в глобальном масштабе. В то же время РПЦ, будучи самой крупной по численности церковью, продвигает логику «права сильного». Это также чисто светский подход политики: у кого больше ресурсов, тот и должен определять правила игры.
Для нас самое печальное во всем этом то, что в этой борьбе за «сферы влияния» (будь то Украина, Африка или Прибалтика) теряется сама суть евангельского единства. Территория воспринимается не как паства, а как геополитический плацдарм.
И вот здесь самое время перейти к следующему свойству Церкви – святости. Слово «святость» мы воспринимаем как некий моральный идеал, синоним безупречного поведения или душевной доброты. Но в библейском, изначальном контексте святость — это онтологическая, а не этическая категория. Еврейское слово кадош, которое переведено на русский язык как «святость», означает прежде всего «отделенный», «иной», «вырезанный» из обыденного контекста и посвященный Богу.
И вот здесь самое время перейти к следующему свойству Церкви – святости. Слово «святость» мы воспринимаем как некий моральный идеал, синоним безупречного поведения или душевной доброты. Но в библейском, изначальном контексте святость — это онтологическая, а не этическая категория. Еврейское слово кадош, которое переведено на русский язык как «святость», означает прежде всего «отделенный», «иной», «вырезанный» из обыденного контекста и посвященный Богу.
Соответственно, святость Церкви — это ее «инаковость» по отношению к стихиям, логике и методам этого мира. Церковь призвана быть в мире, но не от мира.
Когда же церковная иерархия растворяется в мире, перенимая его цинизм, методы борьбы и политические амбиции, происходит страшное: Церковь теряет свою «отделенность». Она перестает быть святой и превращается в обычный светский институт с религиозной декорацией. Слабость «горизонтального измерения» Церкви в том, что поместные церкви почти никогда не бывают полностью независимы от национальных правительств. На глубинном, евхаристическом уровне Церковь сохраняет свое единство. Но на земле христианский универсализм проиграл национальному и государственному эгоизму. Вместо того чтобы быть силой, примиряющей народы, земные институты церквей предпочли стать религиозными департаментами воюющих между собой геополитических систем. И поскольку глобальный геополитический кризис только нарастает, церковный раскол, увы, будет углубляться вслед за ним.
Главный признак мира сего — это воля к власти, принуждение и насилие. Жертва Христа раскрывает перед нами глубинную суть Божественной любви. Бог не побеждает дьявола насилием, хотя мог бы это сделать. Он побеждает его через самоумаление и жертвенность. Как только иерархи начинают управлять Церковью с помощью тех же механизмов, какими действует государство, святость испаряется. Церковная система, которая использует административное насилие, принуждение, страх быть лишенным прихода и попасть под запрет как главный инструмент управления, теряет статус «отделенной» — она становится неотличима от деспотичного земного царства.
То же самое происходит, когда иерархи используют амвон для пропаганды. Церковь призвана свидетельствовать об «ином» Царстве, которое не от мира сего, а не становиться идеологическим обслуживающим персоналом государственных министерств. Сливаясь с миром, иерархия стирает границу между сакральным и профанным. И тогда даже для внешнего наблюдателя Церковь перестает быть «ковчегом спасения», превращаясь в один из инструментов государственной геополитики.
Можем ли мы из всего вышесказанного сделать вывод, что Церковь сегодня уже потеряла свои свойства единства и святости? Ни в коем случае! Церковь была, есть и будет и единой, и святой. Подлинное Единство Церкви никогда и не удерживалось канцеляриями, патриаршими подписями или государственными границами. Оно всегда удерживалось и удерживается исключительно Духом Святым. И это глубинное единство в Духе и Истине — не абстрактная богословская формула, а живая реальность, которую прямо сейчас разделяют тысячи христиан по всему миру, поверх всех вышеобозначенных барьеров.
Люди, которые искренне ищут Христа, живут по Евангелию и стяжали дух мира, мгновенно узнают друг друга. Украинец, русский, грек, грузин или американец, если они укоренены в Духе, говорят на одном, понятном без переводчика языке — языке любви, молитвы, сострадания и трезвения. Для человека, живущего глубокой духовной жизнью, любые попытки политиков или иерархов «запретить» общение во Христе или объявить соседей по земному общежитию метафизическим врагом не имеют никакой силы. Они разбиваются о слова Апостола: «Нет ни эллина, ни иудея... но все и во всем Христос» (Кол. 3:11).
Пока политики делят, воюют и убивают, те, кто живет в Духе и Истине, продолжают молиться друг за друга. Это единство невозможно расторгнуть указом сверху, его нельзя заблокировать или аннулировать, потому что оно дышит там, где хочет. Поэтому мы по-прежнему едины.
Именно по этой причине никуда не исчезла из Церкви святость. Она, как и в библейские времена, живет в тех глубинах, куда не достают информационные радары. Хранители подлинной святости и подлинного единства действительно есть везде, в любой церкви. И несмотря на то, что они разделены государственными границами и юрисдикциями, это то самое единое «малое стадо», на котором держится мир.
Их святость — в тихом несении креста, в сострадании к ближнему, в способности сохранить мир в душе, когда вокруг бушует ненависть. Их мысли и чувства не отравлены повесткой дня «мира сего», они питаются Истиной Евангелия. Это и есть живая ткань Церкви, которая отражает Ее единство и святость.
Когда же церковная иерархия растворяется в мире, перенимая его цинизм, методы борьбы и политические амбиции, происходит страшное: Церковь теряет свою «отделенность». Она перестает быть святой и превращается в обычный светский институт с религиозной декорацией. Слабость «горизонтального измерения» Церкви в том, что поместные церкви почти никогда не бывают полностью независимы от национальных правительств. На глубинном, евхаристическом уровне Церковь сохраняет свое единство. Но на земле христианский универсализм проиграл национальному и государственному эгоизму. Вместо того чтобы быть силой, примиряющей народы, земные институты церквей предпочли стать религиозными департаментами воюющих между собой геополитических систем. И поскольку глобальный геополитический кризис только нарастает, церковный раскол, увы, будет углубляться вслед за ним.
Главный признак мира сего — это воля к власти, принуждение и насилие. Жертва Христа раскрывает перед нами глубинную суть Божественной любви. Бог не побеждает дьявола насилием, хотя мог бы это сделать. Он побеждает его через самоумаление и жертвенность. Как только иерархи начинают управлять Церковью с помощью тех же механизмов, какими действует государство, святость испаряется. Церковная система, которая использует административное насилие, принуждение, страх быть лишенным прихода и попасть под запрет как главный инструмент управления, теряет статус «отделенной» — она становится неотличима от деспотичного земного царства.
То же самое происходит, когда иерархи используют амвон для пропаганды. Церковь призвана свидетельствовать об «ином» Царстве, которое не от мира сего, а не становиться идеологическим обслуживающим персоналом государственных министерств. Сливаясь с миром, иерархия стирает границу между сакральным и профанным. И тогда даже для внешнего наблюдателя Церковь перестает быть «ковчегом спасения», превращаясь в один из инструментов государственной геополитики.
Можем ли мы из всего вышесказанного сделать вывод, что Церковь сегодня уже потеряла свои свойства единства и святости? Ни в коем случае! Церковь была, есть и будет и единой, и святой. Подлинное Единство Церкви никогда и не удерживалось канцеляриями, патриаршими подписями или государственными границами. Оно всегда удерживалось и удерживается исключительно Духом Святым. И это глубинное единство в Духе и Истине — не абстрактная богословская формула, а живая реальность, которую прямо сейчас разделяют тысячи христиан по всему миру, поверх всех вышеобозначенных барьеров.
Люди, которые искренне ищут Христа, живут по Евангелию и стяжали дух мира, мгновенно узнают друг друга. Украинец, русский, грек, грузин или американец, если они укоренены в Духе, говорят на одном, понятном без переводчика языке — языке любви, молитвы, сострадания и трезвения. Для человека, живущего глубокой духовной жизнью, любые попытки политиков или иерархов «запретить» общение во Христе или объявить соседей по земному общежитию метафизическим врагом не имеют никакой силы. Они разбиваются о слова Апостола: «Нет ни эллина, ни иудея... но все и во всем Христос» (Кол. 3:11).
Пока политики делят, воюют и убивают, те, кто живет в Духе и Истине, продолжают молиться друг за друга. Это единство невозможно расторгнуть указом сверху, его нельзя заблокировать или аннулировать, потому что оно дышит там, где хочет. Поэтому мы по-прежнему едины.
Именно по этой причине никуда не исчезла из Церкви святость. Она, как и в библейские времена, живет в тех глубинах, куда не достают информационные радары. Хранители подлинной святости и подлинного единства действительно есть везде, в любой церкви. И несмотря на то, что они разделены государственными границами и юрисдикциями, это то самое единое «малое стадо», на котором держится мир.
Их святость — в тихом несении креста, в сострадании к ближнему, в способности сохранить мир в душе, когда вокруг бушует ненависть. Их мысли и чувства не отравлены повесткой дня «мира сего», они питаются Истиной Евангелия. Это и есть живая ткань Церкви, которая отражает Ее единство и святость.