✠ Орден O.S.C. несёт служение хранителей святынь и просветителей учения Святой Апостольской Кафолической Церкви согласно Постановления Святейшего Патриарха Тихона (Белавина) и Священного Синода от 28 февраля 1918 года.
Обескровленная и почти уничтоженная в 1920–1930-х гг. Русская Православная Церковь оставалась тем не менее носительницей того духовного потенциала, который со всей силой проявился в период испытаний Великой Отечественной войны. Возросший авторитет Церкви был признан советской властью, которая стала подчёркивать лояльность и патриотическую позицию Московской Патриархии. Именно в эти годы войны начался новый этап исторического бытия РПЦ, связанный, прежде всего, с её фактической легализацией государством и частичным возрождением некоторых форм церковной жизни.
Первые ростки начавшихся перемен в отношении властей к РПЦ проявились ещё летом 1941 г., когда прекратилась антирелигиозная пропаганда и перестали выходить такие периодические издания, как «Безбожник», «Антирелигиозник» и т. п. С помощью властей в марте 1942 г. в Ульяновске был проведен Собор епископов, осудивший объявление об автокефалии (независимости от Московской Патриархии) Украинской православной церкви, которое сделал на оккупированных территориях епископ Поликарп (Сикорский)290. В этом же году Патриархия получила возможность пополнить состав своего епископата. Явной уступкой Церкви было последовавшее в апреле 1942 г. разрешение в Москве, Ленинграде и ряде других городов совершать пасхальный крестный ход вокруг храмов с зажжёнными свечами, на эту ночь отменили комендантский час. В ноябре 1942 г. митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич) был назначен членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Он же представлял Русскую Православную Церковь в созданном тогда Всеславянском комитете. Так как с 19 октября 1941 г. до конца лета 1943 г. патриарший местоблюститель митрополит Сергий (Страгородский) вместе с сотрудниками канцелярии Патриархии находились в эвакуации в Ульяновске, первые после долгого перерыва контакты с представителями власти осуществлял митрополит Николай, руководивший Московской епархией. В 1942 г. в целях разъяснения патриотического курса Московской Патриархии была издана книга «Правда о религии в СССР»291. Примечательно, что её напечатали в типографии практически переставшего существовать Союза воинствующих безбожников. Таким образом, логика обстоятельств военного времени, патриотическая деятельность Церкви и её возросшее влияние в народе вызвали постепенные положительные сдвиги в государственно-церковных отношениях в 1941–1942 гг. Результатом этого процесса должно было стать официальное подтверждение курса власти на фактическую легализацию и частичное восстановление традиционных форм церковной жизни.
В начале 1943 г. И. В. Сталин и его ближайшее окружение пришли к окончательному решению о необходимости приступить к нормализации государственно-церковных отношений. На это решение повлиял целый ряд внутренних и внешнеполитических факторов. Одна из основных причин – активная патриотическая деятельность подавляющего большинства духовенства и верующих. За полтора года войны, несмотря на отсутствие необходимого аппарата управления, печатного органа и юридического статуса, Православная Церковь показала свою силу в борьбе с фашизмом, сумела во многом расширить и упрочить влияние в стране. Один из руководителей советской разведки П. А. Судоплатов свидетельствовал, что органы госбезопасности в своей записке в правительство, отмечая это обстоятельство, высказали предложение улучшить политическое и правовое положение Православной Церкви. При этом также имелась в виду важная консолидирующая роль Русской Православной Церкви в набиравшем силу антифашистском движении славянских народов на Балканах292.
Определённое значение имело обращение в ходе войны к русским национальным патриотическим традициям. Ход событий на фронте остро поставил вопрос о существовании государства и самом выживании русского народа. В этих условиях пропаганда и агитация приобрели иные, чем прежде, черты. Чем хуже шли дела на фронте, тем настойчивее обращалась пропаганда к «великой русской нации» с призывами защитить Отечество. При этом основные догмы официального коммунистического мировоззрения не отвергались и даже не пересматривались, но реальное содержание идеологической работы в массах обрело национально-патриотические черты. Имена Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова наряду с именем Ленина упоминались Сталиным в его речи на Красной площади 7 ноября 1941 г. как «вдохновляющие образцы» в освободительной войне. Были введены ордена и медали в честь великих русских полководцев, в том числе в июле 1942 г. – орден Александра Невского, причисленного Церковью к лику святых.
В процессе завершения перехода от интернационального к национально-патриотическому курсу Церкви отводилась роль важного «цементирующего» компонента. В ней снова увидели опору государственности и патриотизма. Так, в кинохронике начали показывать «невозможные» ещё недавно кадры: в освобожденных городах жители с иконами встречают советских солдат, некоторые из бойцов осеняют себя крестным знамением, прикладываются к иконам; освящается танковая колонна, созданная на пожертвования верующих и т. д.
Советское руководство также стремилось нейтрализовать воздействие гитлеровской пропаганды, представлявшей Германию защитницей христианства в России. Дело в том, что на захваченных землях оккупанты в пропагандистских целях выдавали разрешение на открытие церквей и монастырей. В это же время началось и возращение мощей Православной Церкви на территориях СССР, оккупированных Германией. В частности, верующим была передана Киево-Печерская лавра с множеством мощей в знаменитых пещерах, при помощи оккупационных властей церковь получила из Витебского музея мощи преподобной Евфросинии Полоцкой293.
В связи с освобождением некоторых краёв и областей на западе и юге страны Московская Патриархия понадобилась для введения в контролируемое русло стихийно возродившейся церковной жизни на территории, подвергшейся оккупации. Примечательно, что на эти земли была направлена почти половина начавшего численно расти епископата Патриархии.
Таким образом, санкция И. В. Сталина на изменение государственно-церковных отношений определялась прежде всего прагматическими расчётами. Хотя временами, по свидетельствам очевидцев, он любил цитировать Библию, говорить о будто бы проявившейся к концу жизни у Сталина религиозности не приходится. И в атеизме, и в религии он видел общественные явления, которые должны были служить существующей в СССР системе каждое по-своему. Широко известен следующий случай. Составляя библиотеку для дачи, Сталин собственноручно выписал все необходимые издания, приписав: «Прошу, чтобы не было никакой атеистической макулатуры!» Историк Д. А. Волкогонов по этому поводу справедливо заметил: «Он мог терпеть атеизм, но только как средство пропаганды тех догм, которые содержались в его работах»294.
Весной и летом 1943 г. в руководстве страны обсуждался вопрос о том, какому органу поручить проведение новой религиозной политики. Сначала было решено оставить это право за созданным в апреле Наркоматом государственной безопасности. Но уже скоро стало очевидно, что данное направление деятельности ему не удается – сказывались стереотипы сугубо репрессивного отношения к религиозным организациям, сложившиеся в 1930-х гг. И среди религиозных организаций Наркомат госбезопасности воспринимался как наследник их гонителей – ГПУ и НКВД. Для внешнеполитического имиджа СССР также было полезно хотя бы внешне вывести Церковь из-под контроля спецслужб. В результате возобладало мнение, что при Совнаркоме следует образовать специальный орган, который осуществлял бы связь правительства с Русской Православной Церковью. Тогда же родилась идея встречи Сталина с её руководством.
К ней стали интенсивно готовиться. С июля 1943 г. начались оживлённые переговоры работников НКГБ с представителями Патриархии – митрополитом Николаем (Ярушевичем) и управляющим делами протоиереем Н. Колчицким. Органы безопасности представили Сталину подробные материалы о состоянии Церкви, наиболее видных её руководителях, патриотической деятельности духовенства, возможных кандидатах для избрания патриарха и т. п.
Конкретный момент для намеченной встречи – первые числа сентября – был выбран не случайно. Дело в том, что в начале осени руководители стран антигитлеровской коалиции готовились к первой личной встрече в Тегеране. На Тегеранскую конференцию советское руководство возлагало большие надежды, связанные с открытием второго фронта. Для оказания определённого воздействия на союзников с целью его скорейшего открытия Сталин искал различные способы, включая использование общественных движений в Англии и США по оказанию помощи Советскому Союзу. В числе таких организаций, с руководителями которых Сталин вел личную переписку, был Объединённый комитет помощи Советскому Союзу в Англии во главе с одним из высших деятелей англиканской церкви настоятелем Кентерберийского собора Х. Джонсоном. Этим партнером Сталин дорожил, так как Джонсон имел большое влияние в союзной стране, где англиканская церковь является государственной религией295.
Помимо Джонсона активно включились в движение за скорейшее предоставление помощи Советскому Союзу другие иерархи англиканской церкви, в том числе и архиепископ Кентерберийский Коэмо Г. Ланг, написавший специальную молитву о даровании победы русскому воинству296. Руководство англиканской церкви в конце лета 1943 г. через посольство СССР в Великобритании обратилось к советскому правительству с просьбой разрешить визит своей делегации в Москву. Накануне Тегеранской конференции визит делегации был признан Сталиным желательным и полезным. Выигрышно было бы, чтобы главу делегации – архиепископа Йоркского – приняло высшее руководство Русской Православной Церкви во главе с патриархом. Уже одно это сняло бы многие обвинения с СССР за его крайне сложные взаимоотношения с Церковью. Следовательно, внешнеполитические расчёты требовали незамедлительно в начале сентября 1943 г. начать прямой диалог советского правительства с руководством РПЦ. Инициатива государства встретила ответную положительную реакцию Церкви.
Поздно вечером 4 сентября 1943 г. в Кремле состоялась встреча Сталина с митрополитами Сергием, Алексием и Николаем, на которой обсуждались первоочередные нужды Московской Патриархии. На встрече также присутствовал В. М. Молотов и ответственный сотрудник «церковного отдела» НКВД Г. Г. Карпов. Была достигнута договорённость, что правительство не будет препятствовать созданию духовных учебных заведений для подготовки кадров священнослужителей, открытию в епархиях приходов, а также свечных заводов и мастерских по производству и ремонту церковной утвари. Сталин не возражал и против того, чтобы священники избирались в состав исполнительных органов приходов, а сами приходы имели право отчислять часть средств на содержание епархиальных и общецерковных учреждений. Правительство обещало помощь в издании ежемесячного церковного журнала и предоставило для размещения Патриархии трёхэтажный особняк со всей мебелью – резиденцию бывшего германского посла Шуленбурга. Патриарший местоблюститель коснулся и такой проблемы, как освобождение священнослужителей, находившихся в лагерях, тюрьмах, ссылках, а также предоставление возможности совершать богослужение, свободно передвигаться по стране, прописываться в городах тем священникам, которые отбыли наказание в местах лишения свободы297.
В беседе со Сталиным митрополит Сергий главной проблемой назвал вопрос о патриархе, подчеркнув ненормальность ситуации, когда в течение 18 лет – после смерти патриарха Тихона в 1925 г. – этот высший церковный пост не замещён. Получив согласие от советского правительства на избрание патриарха, церковное руководство созвало 8 сентября в Москве Собор епископов, в котором участвовало 19 иерархов. Примечательно, что основной доклад, с которым выступил митрополит Сергий, был целиком посвящен патриотической деятельности Русской Православной Церкви в период войны. Собор принял зачитанное Сергием постановление о том, что «всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлучённым (имеется в виду от Церкви. – А. К.), а епископ или клирик – лишённым сана»298. Патриархом Московским и всея Руси был избран митрополит Сергий. На встрече был согласован этот полный патриарший титул (при Тихоне патриарх назывался «Московский и всея России»)299. 12 сентября состоялось торжественное возведение Сергия на патриарший престол, а через неделю в здании бывшего германского посольства, переданного Патриархии, новоизбранный патриарх приветствовал прибывшую из Великобритании делегацию англиканской церкви во главе с архиепископом Йоркским Кириллом Гарбеттом. В сентябре вышел первый номер «Журнала Московской Патриархии».
Таким образом, сразу же после встречи в Кремле началась реализация обсуждавшихся 4 сентября вопросов. 14 сентября было принято постановление Совнаркома СССР об организации при правительстве Совета по делам Русской Православной Церкви, который возглавил Г. Г. Карпов, а 28 ноября – об открытии Православного богословского института и о порядке открытия церквей. Вновь образованному Совету по делам РПЦ было предоставлено право окончательного решения вопроса об открытии, строительстве или закрытии храмов. К октябрю 1944 г. было открыто более 200 церквей300. Секретным постановлением Совнаркома религиозным общинам (включая монастыри) было предоставлено право юридического лица в части аренды, строительства и покупки в собственность для церковных нужд домов, строений, транспорта и утвари; снимались ограничения на колокольный звон; местным органам власти предписывалось не чинить препятствий деятельности монастырей.
Урегулирование государственно-церковных отношений распространилось и на другие религиозные организации. В октябре 1943 г. Совнарком принял постановление об организации при правительстве Армянской ССР Совета по делам армяно-григорианской церкви, а в мае 1944 г. – о создании Совета по делам религиозных культов при правительстве СССР. Их права, обязанности и организационная структура строились по аналогии с Советом по делам Русской Православной Церкви. Всего же в конце 1943–1944 гг. Совнарком принял более 10 постановлений, касавшихся условий и порядка функционирования религиозных организаций, некоторых льгот духовенства, прав и обязанностей государственных органов, ведавших церковной политикой.
По мере освобождения территории СССР от немецко-фашистских захватчиков встал вопрос о тех культовых зданиях, которые были открыты в годы оккупации. Для разрешения этого вопроса 1 декабря 1944 г. Совнаркомом было принято постановление «О порядке открытия церквей и молитвенных зданий на территории, освобождённой от немецкой оккупации», в котором местным органам власти указывалось на необходимость воздерживаться от закрытия этих культовых зданий, не препятствовать церковным советам их ремонтировать, а при изъятии их под общественные нужды предоставлять верующим иное помещение.
Для Сталина было важно прежде всего создать видимость благополучия в религиозном вопросе, а за этой ширмой, поставив Церковь под жёсткий контроль, встроить её в систему существующего в СССР режима. Характерно, что вплоть до середины 1950-х гг. Совет по делам Русской православной церкви находился под непосредственной опекой органов госбезопасности. Председатель этого Совета Г. Г. Карпов был полковником госбезопасности, его заместитель К. А. Зайцев также был офицером госбезопасности, уполномоченные в областях и республиках подбирались в основном «из чекистов». Примечательно, что Карпов некоторое время совмещал свою новую должность с исполнением прежних обязанностей начальника 3-го отдела 5-го управления НКГБ, осуществлявшего контроль над религиозными организациями, и закончил свою карьеру в чине генерал-майора.
Несмотря на то что самостоятельность Патриархии была сильно ограничена, государственные органы ещё не видели необходимости в проведении специальной кадровой политики, осуществлении отбора лояльных священнослужителей среднего и низшего звеньев. Служба госбезопасности могла без соблюдения какой-либо законности арестовать почти любого нежелательного священника или архиерея. Кроме того, среди партийных работников существовала значительная оппозиция новому «примиренческому курсу религиозной политики». Согласно информационным запискам в ЦК 1944–1945 гг., партийные агитаторы на местах нередко заявляли: «Это решено сейчас, во время войны, потому что союзники нам предложили, а после войны изменится отношение к церкви»301.
Таким образом, в период войны сформировалась новая церковная политика Советского государства, отличительной чертой которой являлась относительная веротерпимость. Однако вместо прежних, довоенных приёмов регулирования религиозной жизни, зачастую выражавшихся в прямом насилии и терроре, вырабатывались новые, заключавшиеся в строгом ограничении и всеохватывающем контроле церковной деятельности со стороны государства. Нормализация государственно-церковных отношений носила частичный и временный характер, так как весь комплекс правовых и административных ограничений на деятельность религиозных обществ, принимаемых советской властью ещё с 1918 г., не был полностью снят. Уже одно это обстоятельство заключало в себе возможность возврата государства к жёсткой церковной политике.
Для реализации открывшейся в годы войны возможности частичного возрождения традиционной церковной жизни иерархи вынуждены были пойти на многие компромиссы, болезненные для религиозного сознания. В частности, это касалось участия их в прославлении Сталина, а также содействия осуществлению планов сталинской имперской внешней политики. На состоявшемся 31 января – 2 февраля 1945 г. Поместном Соборе патриархом был избран митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (патриарх Сергий умер 15 мая 1944 г.) и принято «Положение об управлении Русской Православной Церковью», действовавшее вплоть до лета 1988 г.302
Известный мемуарист А. Э. Левитин-Краснов так писал о вновь избранном патриархе: «При восшествии на вершину церковной власти он мало переменился. Та же верность традициям, глубокая религиозность, но в строгих рамках этикета, в твёрдо устоявшихся, застывших формах. Строгий консерватор, Святейший мыслил Церковь как нечто неподвижное в рамках нового Советского государства... Консервативная Церковь в консервативном государстве – такова новая формула, пришедшая на смену старой формуле церковных либералов: «Свободная церковь в свободном государстве». Для патриарха Алексия, который получил образование под кровом катковского лицея, происходил из строго консервативной семьи... это была родная стихия. И он вполне удовлетворял новым требованиям диктатора: являлся воплощением старого русского консерватизма, но без всяких излишеств и крайностей»303.
В своём доносе 1951 г. уполномоченному Совета по делам РПЦ по Ленинградской области тогда тайный, а позже явный ренегат А. А. Осипов, профессор Московской духовной академии, приводит следующее весьма характерное наставление патриарха подведомственному духовенству: «Пусть всё кругом меняется – мы должны оставаться такими, какими были сто лет назад. Пусть наша неизменяемость, неподчиняемость духу времени символизирует вечность Церкви. Нам радостно видеть, что нас и ныне окружает то же самое в Церкви, что мы видели с детских лет, чем жили отцы, деды и прадеды. Нам должно научиться хранить прошлое вопреки настоящему. В этом наша сила, в этом наша правда»304.
Председатель Совета по делам Русской православной церкви при правительстве СССР Г. Г. Карпов в одной из докладных записок на имя И. В. Сталина сообщал о патриархе Алексии: «Следует отметить как положительную черту, характеризующую Алексия, – это его искренность, чем он резко выделяется из всех архиереев, и в первую очередь от митрополита Николая (второй человек после патриарха Алексия I в высшем церковном руководстве. – А. К.). Алексий твёрдо стоит на последовательных, более чем лояльных позициях в отношении внешней и внутренней политики советской власти, что подтверждается многочисленными его заявлениями и всей деятельностью руководимой им Церкви. Об этом убедительно говорят также заявления и поведение патриарха во время его заграничной поездки в Палестину, Сирию, Ливан, Египет и другие страны»305.
Курс советского правительства на нормализацию государственно-церковных отношений вызвал у верующих и священноначалия Московской Патриархии надежды на возвращение Церкви святых мощей, уцелевших в годы антирелигиозных кампаний и хранившихся в различных музеях страны. По данным Совета по делам Русской православной церкви при правительстве СССР, в Советском Союзе находились мощи 254 святых – в Киево-Печерской лавре, в краеведческих и антирелигиозных музеях, в Музее истории и религии и атеизма в Ленинграде306. Почти половину из них (122) составляли останки подвижников, покоившиеся в пещерах Киево-Печерской лавры307.
Первая известная по архивным материалам инициатива о возвращении мощей (речь шла о мощах святителя Митрофана Воронежского) исходила «снизу», т. е. не от духовенства и священноначалия, а от мирян – православных христиан г. Фергана. Местная община верующих в 1944 г., затем и епископ Ташкентский и Среднеазиатский Кирилл (Поспелов) в 1945 г. начали череду ходатайств о возвращении мощей святых308.
Со своей стороны, Патриарх Алексий I многократно обращался в Совет по делам Русской православной церкви с ходатайствами о возвращении святынь из музеев в храмы для поклонения им верующих. Подобные письма Алексий I направлял в Совет по делам РПЦ на протяжении нескольких лет. Впервые эта важная тема была поставлена патриархом в 1945 г. в контексте возвращения в ведение Московской Патриархии Троице-Сергиевой лавры. 15 августа 1945 г. им было направлено в Совет по делам РПЦ обстоятельное письмо, обосновывающее необходимость открытия этого духовного центра. В заключение этого обращения патриарх писал следующее: «Имею дерзновенную мысль просить Совет ходатайствовать пред Правительством о передаче в ведение Московской патриархии всероссийской святыни – мощей преподобного Сергия, находящихся в настоящее время в своей прежней раке в Троицком соборе, где будут ещё довольно долго продолжаться работы ввиду предполагаемой очистки стен от новейшей живописи.
Если бы Правительство нашло возможным удовлетворить мою просьбу, зажглась бы лампада у раки Преподобного Сергия, то одно это обстоятельство могло бы свидетельствовать пред всем миром, интересующимся церковной жизнью в нашем Союзе, о положении в ней Православной Церкви. А с другой стороны, все верующие оценили бы этот акт как самое яркое выражение того отношения к Церкви, какое имеет наше Советское правительство»309.
На основании этого письма Алексия I 21 августа 1945 г. председателем Совета по делам РПЦ Г. Г. Карповым была послана докладная записка в Совнарком с ходатайством о передаче в распоряжение Московской Патриархии одного из главных корпусов Троице-Сергиевой лавры, открытии Успенского собора, передаче мощей Сергия Радонежского Патриархии и перенесении их из Троицкого собора в Успенский собор. На докладной записке резолюция: «Тов. Карпову. Возражений нет. В. Молотов. 22/VIII». О результатах рассмотрения просьбы патриарха Г. Г. Карпов сообщил в письме 4 сентября 1945 г. Примечательно, что оно было зачитано на состоявшемся в тот же день заседании Священного Синода310.
В январе 1945 г. в связи с ожидавшимся приездом английской делегации на Поместный Собор РПЦ и посещением ещё не открытой Троице-Сергиевой лавры схиархимандриту Илариону было поручено «облачить в схимническое одеяние мощи Сергия Радонежского, которые поставили на своё место в Троицком соборе. До этого рака с мощами находилась посреди Никоновской церкви в качестве экспоната, и её обходили кругом, глядя через стекло на непокрытые косточки»311. Вероятно, Алексий I, ещё будучи и местоблюстителем патриаршего престола, знал, что глава Сергия Радонежского, которую в марте 1920 г. эксперт комиссии по распределению имущества и помещений лавры священник П. Флоренский и граф Ю. А. Олсуфьев, опасавшиеся вывоза в один из московских музеев и последующего уничтожения мощей преподобного, незаметно изъяли и заменили другим схожим черепом, находится у схиархимандрита Илариона (Удодова). Именно его в январе 1945 г. Алексий послал осмотреть мощи, чтобы, как только откроется лавра, быть готовым возвратить главу.
На Пасху 1946 г. в Успенском соборе лавры совершилось первое богослужение312. Накануне, в Великую субботу, т. е. 20 апреля, состоялась передача братии монастыря мощей Сергия Радонежского, считавшихся в советское время экспонатом музея, расположенного в стенах обители. В семь часов вечера из Троицкого собора в Успенский собор в закрытой серебряной раке перенесли мощи Сергия. Раку поставили на деревянный помост у правой стены Успенского собора. Непосредственно перед перенесением мощей схиархимандрит Иларион вернул главу Сергия к его мощам313.
29 апреля 1946 г. патриарх обратился с благодарственным письмом к Г. Г. Карпову «как непосредственному ходатаю перед высшим Правительством об открытии Лавры и предоставлении верующему народу счастья молиться у мощей Преподобного Сергия»314. При этом Алексий I особо подчёркивал, что разрешение было получено непосредственно от Сталина. Таким образом, в деле возвращения мощей, так же как и в случаях иных уступок со стороны государства, важным фактором было личное благоволение «вождя всех времён и народов». В другом письме Карпову от 28 июня 1946 г. патриарх отмечал, что в лавру для участия в торжественных богослужениях и для поклонения её святыням и, прежде всего, мощам преподобного Сергия притекают многочисленные паломники315.
Следует особо отметить, что Совет по делам РПЦ не вёл переписки с Московской Патриархией. Решения правительства и рекомендации Совета, в том числе и касавшиеся судеб святых мощей, как правило, передавались патриарху устно. Судя по тексту «личных» писем Алексия I, многие вопросы решались на приёмах в Совете либо по телефону.
Между главами двух структур – Совета по делам РПЦ и Московской Патриархии – не могли не сложиться определённые взаимоотношения, которые контролировались сверху. О настроениях патриарха, беседах с ним Карпов докладывал высшему советскому руководству. При этом председатель Совета по делам РПЦ, получавший от Алексия I как официальные, так и «личные» письма, имевшие особый, доверительный тон и в большинстве своём сопровождавшие передаваемые в Совет материалы, характеризовал своё отношение к патриарху как официальное. Но поскольку «от настроений и поведения патриарха зависят позиции и положение всей церковной иерархии», то, как выразился Карпов, «в отношениях с патриархом должна иметь место известная теплота». И тем не менее «семейственности, потери ориентировки в этих отношениях нет и не может быть допущено»316.
К этому следует добавить, что до сих пор в историографии о председателе Совета по делам РПЦ, являвшемся в определённом смысле ключевой фигурой в истории государственно-церковных отношений 15 послевоенных лет, имеются лишь скупые и сугубо официальные данные, содержащиеся в его личном деле317. Известно, что с декабря 1941 г. он возглавлял 4-й отдел III секретно-политического управления Народного комиссариата внутренних дел, одно из подразделений которого занималось «борьбой с церковно-сектантской контрреволюцией». В. М. Молотов, являвшийся с 1942 г. заместителем главы советского правительства, счёл нормальным совмещение этой должности с должностью председателя Совета по делам РПЦ. Такое совмещение должностей Г. Г. Карповым продолжалось до марта 1955 г., вплоть до увольнения его из органов госбезопасности. Примечательно, что заместителем председателя Совета был назначен майор госбезопасности К. А. Зайцев. Сменивший его в марте 1945 г. С. К. Белышев был также работником этих органов – полковником госбезопасности318.
Следует отметить, что сотрудники Совета по делам РПЦ не обладали знаниями, необходимыми в такой специфической сфере деятельности, как отношения с религиозными организациями в условиях новой церковной политики. К тому же по уровню образования руководство Совета значительно уступало церковным руководителям. Из членов Совета лишь заведующий отделом по делам центрального управления церкви Г. Т. Уткин имел высшее образование. Нужный опыт и знания сотрудникам Совета приходилось приобретать в процессе непосредственной работы319.
Благодаря настойчивым ходатайствам митрополита Ленинградского Григория (Чукова) в 1946 г. в Чернигов были возвращены находившиеся в хранилище Исаакиевского собора мощи святителя Феодосия, архиепископа Черниговского320. Перед возвращением их в Чернигов в течение двух с половиной месяцев (с середины июня до конца августа 1946 г.) вновь обретённые мощи святого находились в кафедральном Николо-Богоявленском соборе Ленинграда. 13 июня 1946 г. перед всенощным бдением мощи, переложенные в приготовленный гроб, были установлены на левой стороне нижнего Никольского храма. Во время всенощной священнослужители вынесли гроб с мощами на середину храма, на место, где обычно ставится праздничная икона, и установили его на приготовленном столе – на возвышении – для поклонения верующих. После окончания богослужения мощи были возвращены на левую сторону нижнего храма321.
5 августа 1946 г. митрополит Григорий распорядился «ввиду предстоящего в начале сентября сего 1946 года отбытия из Ленинграда святых мощей святителя Феодосия, архиепископа Черниговского, о. настоятелю кафедрального Николо-Богоявленского собора протоиерею Павлу Тарасову, совместно с исполнительным органом собора, в спешном порядке озаботиться заказом изготовления иконного изображения святителя Феодосия для помещения такового на настоящей, остающейся в соборе раке, в которой сейчас почивают здесь святые мощи» 322.
В 1946 г. были возвращены также мощи Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евфстафия, перевезённые в следующем, 1947 г., из Москвы в Вильнюс, в православный Свято-Духовский мужской монастырь. Эти первые возвращения святых мощей патриарх Алексий I в своём рождественском и новогоднем приветствии от 25 декабря 1946 г. особо отметил как «знаменательные в нашей церковной жизни события»323. «Журнал Московской Патриархии» – единственный в тот период официальный печатный орган Русской Православной Церкви, издававшийся в Москве ограниченным тиражом объемом от 32 до 48 страниц, – освещал эти важные с церковной точки зрения события. Например, посетивший Москву в июле 1946 г. архиепископ Германский и Бельгийский Александр (Немоловский) так описывал всенощную в Елоховском Богоявленском соборе 17 июля, т. е. накануне дня памяти (кончины) Сергия Радонежского: «Долго идёт торжественная всенощная. Народу видимо-невидимо. Здесь двойной праздник. Молятся и преподобному Сергию, и святым мученикам Виленским – их гробницы с нетленными мощами находятся в соборе – и пробудут ещё несколько дней, а потом будут перевезены в Виленский Свято-Духов монастырь, где и были раньше»324.
Передача мощей Сергия Радонежского, Феодосия Черниговского и трёх Виленских мучеников Патриархии послужила обнадёживающим сигналом для местного духовенства и верующих начать попытки вернуть из музеев и хранилищ для поклонения мощи других русских святых. Так, летом 1946 г. о необходимости передачи мощей митрополита Иоанна Тобольского из музея в собор г. Тобольска патриарху писал архиепископ Новосибирский и Барнаульский Варфоломей (Городцов). Тогда же (в июле 1946 г.) Алексий I препроводил это прошение Г. Г. Карпову325. 20 мая 1947 г. архиепископ Варфоломей (Городцов) направил Г. Г. Карпову следующую телеграмму: «В июне месяце думаю отправиться в Тобольск. Обитатели этого города давно ожидают перенесения мощей митрополита Иоанна из музея в Тобольский собор. Усердно прошу Вас исполнить это благочестивое желание жителей Тобольска и, спросивши у правительства разрешения, совершить это перенесение. Святейший патриарх наш, как Вам известно, глубоко сочувствует этому святому делу»326.
Своеобразно сложилась судьба мощей святителя Тихона Задонского. Как только немцы заняли Орёл, городское духовенство обратилось к коменданту города с просьбой об открытии храмов. Первым был открыт Богоявленский храм, в котором до войны располагался антирелигиозный музей, среди экспонатов которого были мощи Тихона Задонского. Во время боёв, превративших город в руины, верующие спасли и сохранили свою святыню. После освобождения Орла от оккупантов мощи находились в алтаре местного Богоявленского собора327. Однако верующие «выразили желание, чтобы мощи святителя были изнесены из алтаря для общего поклонения»328. 9 января 1947 г. Г. Г. Карпов направил письмо в Орловский облисполком уполномоченному Совета по делам РПЦ Мишину с уведомлением о том, что Совет разрешил перенос мощей Тихона Задонского из алтаря в храм Богоявленского кафедрального собора, и просил поставить в известность об этом архиепископа Фотия (Тапиро)329.
Осенью 1946 г. настоятель прихода в Темникове священник Иоанн Лентовский и группа верующих подали прошение на имя епископа Пензенского и Саранского Михаила (Постникова) о возвращении мощей преподобного Серафима Саровского. При посредничестве уполномоченного Совета прошение верующих в ноябре 1946 г. легло на стол Г. Г. Карпову. Однако никакого дальнейшего развития это дело не получило330.
19 сентября 1945 г. епископ Ташкентский и Среднеазиатский Кирилл (Поспелов) обратился с просьбой к патриарху «войти с ходатайством перед кем следует» о перенесении мощей святителя Митрофана Воронежского из амбара Ферганского краеведческого музея в храм г. Фергана331. 30 октября 1945 г. патриарх направил письмо Г. Г. Карпову, в котором высказывал следующее соображение о дальнейшей судьбе мощей Митрофана Воронежского: «Я полагал бы желательным эти мощи предоставить хранению в г. Воронеже, где они находились до эвакуации их в Фергану, и притом в храме, так как они являются весьма чтимой святынею Воронежского края. И дело поручить епископу Кириллу, которому предоставить озаботиться временно поместить мощи в храме г. Ферганы»332.
Однако мощи святителя Митрофана Воронежского в 1942 г. были эвакуированы вместе с прочими экспонатами Воронежского антирелигиозного музея не в г. Фергана, как ошибочно полагал епископ Ташкентский Кирилл, а во Фрунзе. В 1946 г. экспонаты этого музея, а вместе с ними и мощи святителя Митрофана, были возвращены в Воронежский краеведческий музей. 18 сентября 1947 г. Совет по делам РПЦ направил запрос уполномоченному Совета по Воронежской области В. С. Гостеву о месте нахождения мощей святителя. В своей докладной записке от 7 октября 1947 г. Гостев сообщал, что в настоящий момент они находятся в Краеведческом музее г. Воронежа. К докладной записке были приложены акты вскрытия мощей от 3 февраля 1919 г. и 18–19 апреля 1932 г. В заключение уполномоченный Совета предлагал следующее: «Принимая во внимание, что ходатайство о возврате «мощей» возбуждается только духовенством, большого движения и настойчивости со стороны верующих к почитанию этих «мощей» не проявляется, а также «мощи» в том состоянии, в котором они находятся в данное время, не представляют ценного материала для антирелигиозной пропаганды, полагал бы по договоренности с кем следует захоронить оставшиеся от «мощей» кости»333.
Следует особо отметить, что, вопреки мнению Гостева, не только духовенство, но и массы верующих в своих обращениях, адресованных как священноначалию, так и светским властям – центральным и местным – поднимали вопрос о возвращении мощей. Об этом, в частности, свидетельствуют письма мирян, поступавшие в этот период в Совет по делам РПЦ334. Примечательно, что на местах в большинстве случаев именно верующие возбуждали ходатайства о возращении святых мощей, обращаясь с письменными прошениями к епархиальным архиереям, которые в свою очередь на их основании писали соответствующие рапорты патриарху и просьбы в Совет по делам РПЦ.
Например, община Вознесенской церкви и верующие г. Кашина Калининской области и его окрестностей дважды – в сентябре 1946 и феврале 1947 г. – обращались с ходатайством к управляющему Калининской епархией епископу Арсению (Крылову) «о разрешении перенесения святых останков благоверной княгини Анны Кашинской из городского музея в церковь Вознесения Господня г. Кашина впредь до открытия городского собора». К этому ходатайству были приложены семь листов с подписями верующих Кашина и его окрестностей335.
5 февраля 1947 г. аналогичное прошение община кашинской Вознесенской церкви и верующие г. Кашина Калининской области направили патриарху Алексию I, а 7 марта 1947 г. – председателю Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпову336. 21 февраля 1947 г. в Совет по делам РПЦ с просьбой «удовлетворить этому желанию верующих г. Кашина» обратился патриарх Алексий I337. 23 июля 1947 г. уполномоченный Совета по делам РПЦ по Калининской области В. Хевронов направил докладную записку Г. Г. Карпову о результатах проверки мощей Анны Кашинской. Он сообщал, что «препятствий к передаче мощей и предметов к ним из музея в церковь на месте не имеется, нужно отношение Управления культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР директору музея о передаче мощей»338. Характерно, что на заседании Совета по делам РПЦ 28 июля 1947 г. из всех просьб, поступивших в Совет и касающихся передачи мощей Анны Кашинской в Вознесенскую церковь г. Кашина, рассматривалось лишь ходатайство патриарха. Оно было удовлетворено339. 5 августа 1947 г. заместитель председателя Совета по делам РПЦ С. К. Белышев направил в Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров РСФСР Т. М. Зуевой письмо, в котором сообщил о необходимости дать распоряжение дирекции музея г. Кашина о передаче мощей340. 9 февраля 1948 г. на имя Г. Г. Карпова поступила следующая телеграмма: «Причт общины православных верующих города Кашина глубоко благодарит Вас за Ваше содействие возвращению святых мощей Анны Кашинской. Прославляя 8 февраля Анну Кашинскую, возносились молитвы за правительство и Вас»341.
По письмам патриарха Алексия в Совет по делам РПЦ и лично его председателю Карпову прослеживается определённая закономерность: патриарх направлял просьбы о чём-либо, «подгадывая» их к юбилейным датам и знаменательным событиям. Например, 7 марта 1947 г. в связи с приближающимся 800-летием Москвы он обратился в Совет по делам РПЦ с просьбой «войти» в правительство с ходатайством о передаче в патриарший Богоявленский собор мощей святых покровителей столицы – князя Даниила Московского и митрополита Московского Алексия. «Всем известно, – писал патриарх, – какое сильное впечатление произвело на верующих и какую с их стороны вызвало благодарность Правительству возвращение мощей святителя Феодосия – в Чернигов, Виленских мучеников – в Вильно, святителя Тихона – в Орёл и, как это особенно чувствовалось в Москве, мощей преподобного Сергия – в Лавру. Об этом мы имеем многочисленные свидетельства»342. Вместе с тем в вопросе о возвращении мощей патриарх проявлял определённую осторожность и такт. «Свое ходатайство о мощах, – подчёркивал Алексий I, – я посылаю написанным от руки, так как до времени не считаю удобным разглашать о нём. А Вы (Г. Г. Карпов. – А. К.) знаете, какие длинные языки у машинисток...»343 Вслед за официальным обращением в Совет по делам РПЦ 8 марта патриарх направил личное письмо его председателю Г. Г. Карпову: «Дорогой и сердечно уважаемый Георгий Григорьевич! Мы все очень горюем, что Вы медленно поправляетесь. От одной необходимости лежать можно изнервничаться. Дай Вам Бог скорее вернуться домой, это одно ускорит Ваше выздоровление. Вы уже сделали однажды великое дело, исходатайствовав мощи Преподобного Сергия в Лавру, которая всегда помнит это благодеяние Ваше. Помогите благополучно разрешению и этого вопроса (имеется в виду передача мощей митрополита Московского Алексия и князя Даниила Московского. – А. К.), который благовременно, я полагаю, мною возбуждается ко дню 800-летия Москвы. Посмотрите ходатайство о сем. Я никогда об этом не говорю до времени; поэтому и подаю прошение, написанное мною от руки»344.
Мощи митрополита Алексия в течение столетий находились в церкви святителя Алексия в Чудовом монастыре в Кремле. 29 марта 1922 г. многопудовая серебряная рака святителя была разобрана на части и изъята из Алексеевской церкви Чудова монастыря. Гроб с мощами оставался в Алексеевском храме до его разрушения в 1930 г., после этого был перенесён в Успенский собор Кремля, где и хранился в алтаре между другими беспорядочно лежавшим вещами из фондов кремлёвских музеев345. Мощи князя Даниила до 1930 г. покоились в московском Даниловом монастыре, в соборном храме Святых Отцов Семи Вселенских Соборов, а после закрытия монастыря – в близлежащей церкви Воскресении Словущего. В 1932 г., когда власти собирались закрыть и эту церковь, мощи исчезли; вероятно, они были скрыты верующими346. Однако патриарх в своём ходатайстве в Совет от 7 марта 1947 г. ошибочно писал, что мощи князя Даниила должны находиться в одном из соборов Московского Кремля.
Между тем, 21 мая 1947 г. оправившийся от болезни Г. Г. Карпов направил в Совет Министров СССР докладную записку на имя заместителя председателя Совета Министров СССР В. М. Молотова, в которой сообщалось о том, что в Совет по делам РПЦ поступают ходатайства епископов и групп верующих о передаче некоторых мощей церквам. В частности, поступили прошения о передаче мощей Иоасафа Белгородского, Иннокентия Иркутского, Иоанна Тобольского, Анны Кашинской, Иакова Боровичского и других. Как правило, эти мощи находились в краеведческих, бывших антирелигиозных и других музеях. Г. Г. Карпов при этом особо указывал, что Совет «под благовидным предлогом оттягивает передачу мощей церквам», так как это «способствовало бы оживлению религиозного фанатизма и паломничества, а также увеличению доходов духовенства». Однако патриарх в своих письмах поддержал ходатайства о передаче мощей. Об этом было доложено заместителю председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову, и получено указание «провести беседу с патриархом Алексием, во время которой в неофициальной постановке высказать своё отрицательное мнение». В соответствии с указаниями Ворошилова Карпов провел беседу с патриархом. В ходе её патриарх заявил, что он продолжает поддерживать свою просьбу (имеется в виду просьба о передаче мощей митрополита Московского Алексия и князя Московского Даниила. – А. К.) и просьбы других епископов о мощах и «хотел бы знать по этому вопросу мнение правительства». В заключение своей записки Карпов отмечал, что «Совет по делам русской православной церкви при Совете Министров СССР продолжает считать нежелательным удовлетворение просьб Московской патриархии о передаче церкви «мощей», но ввиду принципиальности вопроса просит Ваших (Ворошилова. – А. К.) указаний»347. К докладной записке была приложена справка Совета по делам РПЦ от 26 мая 1947 г. о местонахождении мощей, о которых ходатайствовали верующие и священноначалие.
Настоятельная просьба патриарха Алексия о перенесении мощей митрополита Московского Алексия из Успенского собора Московского Кремля в патриарший Богоявленский собор в Москве рассматривалась 18 июня 1947 г. на заседании Совета по делам РПЦ348. В соответствии с распоряжением Совета Министров СССР от 9 июня 1947 г. это ходатайство было удовлетворено349. О мощах князя Даниила Московского в этих документах упомянуто не было, вероятно, в связи с отсутствием сведений об их местонахождении.
Летом и осенью 1947 г. Алексий I поставил перед Советом по делам РПЦ вопрос о возвращении мощей нового ряда святых. Патриарх дважды – в 1946 и 1947 гг. – получал прошение от имени верующих г. Иркутска о возвращении мощей святителя Иркутского Иннокентия. В своём ходатайстве в Совет по делам РПЦ от 1 августа 1947 г. Алексий I писал: «По примеру других епархий, получивших уже вследствие своих ходатайств свои святыни, прошу об удовлетворении и настоящего ходатайства верующих города Иркутска»350. 2 августа Г. Г. Карпов сообщил члену Совета по делам РПЦ К. Г. Иванову следующее: «Мною будет дан ответ патриарху, что Совету неизвестно местонахождение могилы». Однако после выяснения верующими местонахождения мощей святителя Иркутского Иннокентия, которые хранились в краеведческом музее г. Ярославля, 31 августа 1948 г. вопрос об их возвращении снова поднимался уже архиепископом Иркутским Ювеналием (Килиным) перед Советом по делам РПЦ. После этого началась переписка Совета с уполномоченным Совета по Ярославской области Цыгановым. В письме от 2 сентября 1948 г. член Совета по делам РПЦ К. Г. Иванов просил Цыганова «проверить, как обеспечивается изоляция возможного доступа к мощам со стороны верующих, посещающих музей, и принять меры через дирекцию музея к устранению доступа и строгой изоляции мощей». На это письмо Цыганов 25 сентября, сообщая о состоянии и условиях хранения мощей святителя Иннокентия, ответил: «В соответствии Ваших указаний дирекция музея предупреждена об изоляции мощей и недопуске лиц, посещающих для осмотра музей»351.
22 августа 1947 г. патриарх Алексий I письменно просил Совет по делам РПЦ о передаче мощей святителя Митрофана Воронежского «из закрытого ныне антирелигиозного музея в местный собор»352.
30 августа 1947 г. патриарх направил заместителю председателя Совета по делам РПЦ С. К. Белышеву письмо со следующим ходатайством: «Из всех новгородских святых наиболее почитаемый не только новгородцами, но и всей Русской Церковью – святитель Никита Новгородский. День его памяти свято почитается новгородцами. Во множестве стекались они на поклонение его мощам. Лишившись дома и имущества, своих кормильцев-мужей и сыновей, они ищут утешение в горе и подкрепление в устройстве жизни у мощей св. Никиты. Было бы крайне желательно, как это сделано в других местах (Москва, Орёл, Чернигов, Вильно, Тобольск и др.), передать эти мощи св. Никиты для поклонения верующим из музея в единственную действующую церковь – Никольский собор»353.
2 сентября 1947 г. патриарх препроводил заместителю председателя Совета по делам РПЦ Белышеву прошение Тамбовского епископа Иоасафа (Журманова) о возвращении мощей святителя Питирима, которые находились в то время в краеведческом музее г. Тамбова. Иоасаф особо подчёркивал, что в музее мощи Питирима Тамбовского «хранятся в изолированном от глаз посетителей помещении», и в следующем, 1948 г., «исполняется 250 лет с его кончины». Примечательно, что патриарх просил Совет по делам РПЦ удовлетворить ходатайство Тамбовского правящего архиерея «по примеру других епархий»354.
14 октября 1947 г. состоялась передача мощей митрополита Московского Алексия Патриархии. Отсрочка перенесения мощей с июня по октябрь, согласно докладу Карпова Молотову, «была сделана патриархом Алексием по причине производства ремонтных работ в соборе»355. Глубокой ночью 14 октября грузовая бортовая автомашина, в кабине которой вместе с водителем находился управляющий делами Московской Патриархии протопресвитер Николай Колчицкий, прибыла в Кремль. Грузовик проследовал к Успенскому собору, где протопресвитера уже ожидали кремлёвские музейные сотрудники: заместитель начальника отдела сохранения исторических ценностей и памятников Д. И. Михайлов и старший научный сотрудник Н. В. Гордеев. Ими вместе с о. Николаем Колчицким был составлен и подписан акт о передаче мощей. В 5 часов утра временная рака в виде деревянного ящика, в которой находились мощи святителя Алексия, была погружена на автомашину и в 5 часов 40 минут благополучно доставлена в Богоявленский кафедральный собор. Временная деревянная рака была перенесена в Никольский придел собора, где у святых мощей был совершён краткий молебен. Затем мощи святителя Алексия были помещены в алтаре Никольского придела, который был заперт.
Для встречи святых мощей в столь ранний час в собор прибыл патриарх Алексий I, который заранее распорядился оповестить о радостном событии лишь немногих клириков и служителей храма. Сделано это было, очевидно, по распоряжению Г. Г. Карпова, которому патриарх уже 14 октября направил специальное письмо с подробным описанием переноса мощей святителя Алексия. В этом письме подчёркивалось: «Особое наблюдение было за тем, чтобы в соборе в это время находились лишь служащие в соборе лица»356. Примечательно, что копии этого письма патриарха были в тот же день направлены Карповым в Совет Министров СССР на имя И. В. Сталина, В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова и в ЦК ВКП(б) на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Попова357.
17 октября, накануне дня памяти святителей Московских Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена, состоялось торжественное перенесение мощей на уготованное им место на амвоне, перед открытыми царскими вратами главного, Богоявленского, престола храма358.
Описанный процесс переноса мощей митрополита Алексия Московского по специальному распоряжению Совета Министров СССР является примером того, как в отличие от «мощейной эпопеи» первых лет советской власти, сопровождавшейся пропагандистской шумихой с публикацией «разоблачительных» статей, съёмками документальных фильмов, частичное возвращение мощей во второй половине 1940-х гг. происходило как бы втайне от общества, становилось в основном достоянием постоянных прихожан православных храмов. Атеистическая власть не хотела специального привлечения общественного внимания к отдельным случаям возвращения Церкви святых мощей, поскольку всё это лишний раз свидетельствовало о частичной ревизии прежней религиозной политики, проводившейся в 1920–1930-х гг., способствовало притоку паломников и богомольцев к возвращённым святыням, а следовательно, и усилению позиций Православной Церкви в советском обществе. Так, согласно докладной записке уполномоченного Совета по Литовской ССР А. Евфремова в Совет по делам РПЦ, Свято-Духов мужской монастырь в г. Вильнюсе благодаря мощам Антония, Иоанна и Евфстафия пользовался широкой известностью среди верующих всей страны. Об этом, в частности, свидетельствовали многочисленные денежные переводы из различных населённых пунктов СССР359.
Однако у священноначалия Московской Патриархии по этому вопросу была своя, особая, позиция. 12 ноября 1947 г. патриарх Алексий I на приёме в Совете по делам РПЦ поднял вопрос о разрешении издать брошюру, посвящённую церковному празднованию 800-летия Москвы. В ответ Г. Г. Карпов рекомендовал первоиерарху эти материалы опубликовать на страницах «Журнала Московской Патриархии». Несмотря на это, 13 ноября патриарх обратился в Совет с официальным ходатайством по этому вопросу. Характерно, что Алексий I, вопреки мнению советского руководства, считал желательным издание такой брошюры в «целях распространения сведений об этом событии», т. е. о перенесении мощей святителя Алексия из Успенского собора в патриарший собор, как имеющем «исключительное церковное значение». Описывая содержание предполагаемой брошюры, патриарх предлагал в тексте поместить изображения раки Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой лавре и раки святителя Алексия в патриаршем Богоявленском соборе360. Важно отметить, что в следующем, юбилейном для столицы, году брошюра, на издании которой настаивал патриарх, всё же была напечатана под названием «Ко дню празднования Москвы»361.
В августе 1947 г. Г. Г. Карпов подготовил проект записки заместителю председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову. В ней сообщалось о том, что в Совет по делам РПЦ поступили следующие ходатайства: патриарха Московского Алексия – о возвращении в Иркутск мощей Иннокентия и о передаче Тобольскому собору мощей митрополита Иоанна; архиепископа Курского и Белгородского – о возвращении в г. Белгород мощей Иоасафа Белгородского; епископа Нежинского Бориса – о возвращении в Чернигов мощей Феодосия. В то же время Карпов считал, что перед правительством «сейчас этот вопрос ставить не будем»362. 12 октября 1947 г. Карпов наложил следующую резолюцию на прошении патриарха о возвращении мощей святителя Иркутского Иннокентия: «Тов. Спиридонов (заместитель заведующего инспекторским отделом Совета по делам РПЦ. – А. К.). По приезде т. Иванова (старший инспектор Совета по делам РПЦ. – А. К.) надо будет составить список всех имеющихся у нас просьб о возвращении из музеев мощей для того, чтобы доложить правительству и получить принципиальные указания. Пока что никаких решений не давать, и я лично против выдачи мощей (выделено автором. – А. К. )»363.
Таким образом, несмотря на отдельные уступки, о которых речь шла ранее, Совет по делам РПЦ и прежде всего его председатель Г. Г. Карпов в целом отрицательно относились к негласной ревизии государственной политики в отношении святых мощей, проводившейся в первые годы советской власти. Так, уже 26 июля 1946 г. Карпов в инструктивном письме к уполномоченным Совета объявил, что «никакого массового возвращения мощей не может иметь места, уполномоченным не следует проявлять инициативу в части розыска мощей в музеях и других организациях»364. Примечательно, что он даже предлагал Совету Министров принять решение об уничтожении всех мощей, о возвращении которых не было возбуждено ходатайств365. Кроме того, особыми письмами Карпов требовал от уполномоченных Совета по делам РПЦ проверять, как соблюдается изоляция мощей от верующих посетителей тех музеев, где находятся останки святых366. Такое отношение к останкам святых объяснялось опасением роста «религиозного фанатизма» на почве поклонения им со стороны верующих.
Следует особо отметить, что ведомство Карпова, делавшее особый упор на использование Московской Патриархии во внешней политике СССР, в первое послевоенное время отличалось преобладанием прагматизма над идеологической мотивацией своей деятельности. Выгодной для существовавшего режима Карпову и его подчинённым представлялась Церковь, подчиненная жёсткому контролю и определённому патронажу со стороны государства. В связи с этим представлялось полезным усиление позиций РПЦ в западных областях страны (в противовес наднациональному Ватикану), частичное восстановление сети духовных учебных заведений, издательской деятельности Патриархии, относительное укрепление материального состояния духовенства, приходов и монастырей (Церковь с низким образовательным уровнем духовенства и пребывающая в крайней нищете бросала бы тень на само государство), открытие ряда храмов и легализация некоторых церковных общин (на Церковь, ушедшую в подполье, невозможно было влиять). Опасными считались попытки высшего церковного руководства принимать самостоятельные решения рост «религиозного фанатизма» – отсюда, как уже отмечалось ранее, кощунственное предложение Карпова уничтожить мощи святых, хранившиеся в музеях; распространение веры среди коммунистов и комсомольцев, противодействия и притеснения со стороны партийных и советских чиновников уполномоченных Совета, разрушение культовых зданий и др. О самых принципиальных вопросах Карпов докладывал лично Сталину, о частных – его заместителям в правительстве – Молотову и, с 1946 г., Ворошилову. В ЦК партии государственно-конфессиональные отношения курировали поочередно секретари Г. М. Маленков и А. А. Жданов367. Высшие партийные чиновники примерно до середины 1947 г. заметно не влияли на государственно-церковный курс368.
3 декабря 1947 г. Г. Г. Карпов представил в Совет Министров СССР на имя К. Е. Ворошилова следующие документы: а) список мощей, находящихся в действующих церквах и монастырях; б) список мощей, о передаче которых имеются ходатайства епископов и патриарха; в) список мощей, находящихся в Музее истории религии и местных музеях, по которым ходатайства о передаче их церкви не возбуждались. В докладной записке Совета по делам РПЦ содержалось следующее заключение: «Совет считает нецелесообразным дальнейшее нахождение «мощей», о которых не возбуждались ходатайства о передаче церкви, в Музее истории религии и краеведческих музеях и предлагает изъять эти «мощи» из музеев, собрать их в одно место (желательно в Москве в Музее истории религии) и уничтожить. О времени и способе уничтожения, если будет дано согласие правительства, Совет представит свои предложения. Что касается «мощей», по которым возбуждены ходатайства епископов и патриарха, то их придется сохранить, так как эти «мощи» видели представители духовенства и верующие, когда они были выставлены в музеях для обозрения, они знают их местонахождение и состояние их. Возможно, что некоторые из этих «мощей» на основании распоряжения Совета Министров СССР № 6995 от 7 июня 1947 г. придётся передать церкви»369.
В 1948 г. епископ Архангельский и Холмогорский Леонтий (Смирнов) обратился к патриарху с просьбой «возбудить ходатайство перед соответствующими гражданскими организациями о передаче в ведение Архангельского кафедрального собора» мощей святых Иоанна и Лонгина Яренгских чудотворцев. «Принимая во внимание бывшие примеры передачи святых мощей из музея в храмы, – писал патриарх 28 мая 1948 г. заместителю председателя Совета по делам РПЦ С. К. Белышеву, – прошу Вашего содействия к удовлетворению означенной просьбы епископа Архангельского»370.
В 1948 г. вновь встал вопрос о возвращении мощей Митрофана Воронежского. Дело в том, что Совет по делам РПЦ разрешил открыть в г. Воронеже Покровскую церковь, предназначенную епархиальным управлением для кафедрального собора. Между тем в этом храме среди экспонатов размещавшегося здесь краеведческого музея находились мощи святителя Митрофана, возвращённые, как отмечалось ранее, из эвакуации. 9 апреля 1948 г. епископ Воронежский Иосиф (Орехов) обратился к патриарху с письменной просьбой о содействии, «чтобы святые мощи не были вывезены, а оставлены в храме (хотя бы пока не для всеобщего поклонения)»371. Несмотря на ходатайство патриарха, адресованное 9 июня 1948 г. заместителю председателя Совета по делам РПЦ Белышеву, мощи святителя Митрофана Воронежского в конце июня были изъяты из Покровской церкви управлением музея372.
Возвращение мощей Анны Кашинской в феврале 1948 г. было последним положительным для Церкви решением атеистической власти, касавшимся судьбы мощей русских святых в период сталинской религиозной «оттепели» 1943–1948 гг.373 Всего же во второй половине 1940-х гг. Церкви были возвращены мощи десяти русских святых: в 1946 г. – святителя Тихона Задонского (г. Орел), преподобного Сергия Радонежского (Троице-Сергиева лавра в г. Загорске Московской области), святителя Феодосия Черниговского (г. Чернигов), Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евфстафия (г. Вильнюс в Литве); в 1947 г. – святителя Иоанна Тобольского (г. Тобольск), святителя Алексия Московского (Москва); в 1948 г. – благоверной княгини Анны Кашинской (г. Кашин Калининской области), а также мощи младенца-мученика Гавриила Белостокского, дату передачи которых Церкви не удалось установить374.
Возвращение мощей этих святых дало значительный импульс паломничеству. Вновь обретённые святыни притягивали к себе тысячи богомольцев. В связи с этим следует отметить, что значительная часть святых, чьи мощи были возвращены для поклонения верующим в 1946–1948 гг., причислены к лику святых в царствование Николая II, т. е. сравнительно недавно, и, таким образом, были ещё живы свидетели этого прославления. Так, 9 сентября 1896 г. состоялось перенесение мощей святителя Феодосия Черниговского, почившего в 1696 г. Память святителя Иоанна, митрополита Тобольского, чтилась в Сибири издавна. Ввиду этого Синод в 1916 г. установил всероссийское празднование его памяти, назначив его на день кончины святителя – 10 июня. В 1909 г. было восстановлено почитание вдовы замученного в Орде святого князя Михаила Тверского Анны Кашинской, которая издавна чтилась в Кашине и во всей Тверской земле. Собор 1649 г. постановил открыть мощи благоверной княгини и причислить её к лику святых. Но в 1677 г. в связи со старообрядческим расколом, использовавшим имя святой Анны, Московский Собор отменил её почитание. 12 июня 1909 г., по постановлению Синода, совершилось повторное прославление памяти святой княгини. Перенесение её мощей привело в город Кашин десятки тысяч богомольцев375.
В рассмотренный период руководство СССР, ещё не располагая ядерным оружием, для реализации своих широкомасштабных внешнеполитических планов было вынуждено использовать деятельность Русской Православной Церкви, выступавшей одним из важных инструментов реализации внешнеполитической стратегии СССР. В сложившихся относительно благоприятных условиях Московская Патриархия сумела вернуть некоторые мощи русских святых, о которых речь шла ранее, и в целом заметно расширить своё влияние в стране. Основными направлениями международной деятельности Московской Патриархии в указанный период были переводы в свою юрисдикцию русских заграничных приходов, обеспечение поддержки христианскими конфессиями в восточно-европейских странах режимов народной демократии, борьба с Ватиканом и попытки утвердить своё первенство в православии и даже во всём христианском мире376. Иногда казалось, что планы создания «Московского Ватикана» близки к осуществлению. В сентябрьском (1946 г.) номере «Журнала Московской Патриархии» писали «об исключительном оживлении в лоне Православной Вселенской Кафолической Церкви под фактическим водительством Русского Православия: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать..."»377. Ещё в марте 1946 г. митрополит Николай (Ярушевич) писал в Совет по делам РПЦ о необходимости проведения в Москве Вселенского Собора. Трудно сказать, у кого родилась эта идея, но она была полностью одобрена И. В. Сталиным, возлагавшим на её осуществление большие надежды378. Таким образом, первоначальный замысел отличался грандиозностью.
Однако далеко не все из поставленных задач были реализованы. Это объясняется прежде всего их чрезмерной глобальностью, зачастую авантюристическим подходом советских государственных органов, разрабатывавших такие планы. Во второй половине 1948 г. произошло резкое падение заинтересованности руководства СССР во внешнеполитических акциях РПЦ. Потерпели неудачу все «средиземноморские» планы Сталина в Греции, Турции и Израиле, и, соответственно, не так нужны стали восточные православные патриархи. Кроме того, 1 ноября 1948 г. новым Константинопольским патриархом был избран архиепископ Нью-Йоркский Афинагор, настроенный антикоммунистически. В основном завершилось выполнение Московской Патриархией одной из своих задач в восточно-европейских странах, где утверждались режимы народной демократии.
Вместе с тем неудачей закончились планы создания «Православного Ватикана» в Москве. К тому же основные цели борьбы с Ватиканом не были достигнуты. Всемирно-христианского антипапского движения создать не удалось. Более того, после окончания Второй мировой войны политический вес и влияние Римского престола в международных делах значительно выросли. В мае 1947 г. не без участия Ватикана коммунисты были устранены из французского и итальянского правительств. Кроме римского папы у Московской Патриархии появились новые сильные конкуренты – Константинопольский патриарх и Всемирный Совет Церквей (ВСЦ), созданный на проходившей в августе-сентябре 1948 г. ассамблее экуменического движения в Амстердаме. Несмотря на противодействие СССР и негативное отношение Московской Патриархии, в организации ВЦС участвовали три автокефальные Православные Церкви379. Таким образом, период активного использования Русской Церкви в интересах сталинской внешней политики подошёл к концу, а вместе с ним и время относительных и частичных уступок со стороны власти по отношению к Московской Патриархии. В конце 1940 – начале 1950-х гг. международная деятельность Московской Патриархии ограничилась участием в просоветском движении за мир.
Разумеется, определённое охлаждение государственно-церковных отношений, которое произошло во второй половине 1948 г., было вызвано целым комплексом различных причин: изменение внешнеполитических целей СССР, переключение внимания И. В. Сталина на новой виток внутриполитической борьбы, чистки и репрессии; некоторые кадровые перестановки; необходимость уступок той части партийного аппарата, которая не одобряла послаблений Церкви. Постоянное настойчивое стремление священноначалия Московской Патриархии расширить сферу её влияния вызывало раздражение у значительной части государственных и партийных чиновников, которые считали, что подобные действия церковных деятелей переходят рамки дозволенного. Вместе с тем власти попытались обуздать выпущенные из-под контроля в годы войны духовные силы: национального возрождения, личностного самосознания и религиозного умонастроения. Таким образом, переход советского руководства в конце 1940-х гг. к политике устрашения и ограничения свобод не мог не коснуться Церкви.
Первые существенные ограничения деятельности Русской Церкви произошли в конце лета 1948 г. 25 августа Священный Синод под давлением Совета по делам РПЦ был вынужден принять решение о запрещении крестных ходов из села в село, духовных концертов в храмах вне богослужений, печатания в епархиях без разрешения Синода акафистов, посланий епископов, о недопустимости разъездов архиереев в период сельских работ, запрещении всяких молебствий на полях и т. д. 10 августа 1948 г. распоряжением Совета Министров, подписанным заместителем председателя К. Е. Ворошиловым, разрешалось открыть 28 православных храмов. Однако 28 октября Совет Министров постановил отменить это распоряжение под предлогом того, что оно не было подписано Сталиным. После этого вплоть до смерти Сталина ни один новый православный храм официально разрешён не был. 16 ноября 1948 г. Синод вынудили принять решение о запрещении превращать проповеди в храмах в уроки Закона Божия для детей380.
Начиная с 1949 г. постепенно были прекращены службы вне стен храмов, отменены крестные ходы, кроме пасхальных, ограничены разъезды духовенства по населённым пунктам, не допускалось обслуживание одним священником нескольких церквей. Стали ещё активнее преследоваться совершавшие религиозные обряды коммунисты и комсомольцы. По сведениям М. В. Шкаровского, бюро Ивановского обкома ВКП(б) по этой причине исключило из партии в 1949 г. 105, в первом квартале 1950 г. – 44 человека.
В 1950 г. по настойчивой рекомендации Совета по делам РПЦ Патриархией был принят указ о пострижении в монашество только с разрешения патриарха, начали призывать в армию учащихся духовных школ, не имевших сана. В 1951 г. увеличились налоги – ими финансовые органы стали облагать причтовые отчисления в пользу епархии и подарки духовенству, а также в принудительном порядке заставили уплатить соответствующие суммы за 1949–1950 гг. Значительно возросло количество арестов наиболее активных священников и архиереев. Например, в сентябре 1948 г. был в седьмой раз репрессирован архиепископ Мануил (Лемешевский), а в 1949 г. осужден на 10 лет епископ Красноярский Иоанникий (Сперанский) только за то, что он «спровоцировал» дочку коммунистки «преподнести от имени пионеров» торт приехавшему в город митрополиту Новосибирскому Варфоломею (Городцову)381.
Следует особо отметить, что осуществлявшаяся государственными органами в последние годы жизни Сталина тактика, направленная на ограничение влияния Церкви, проводилась при сохранении внешне ровных с ней отношений. Иными словами, политика вытеснения Церкви из общественной жизни проводилась без афиширования смены курса. Так, антирелигиозная кампания, начатая в 1949–1950 гг., вскоре оказалась свернутой. На ХIХ съезде партии в октябре 1952 г. эта тема вообще не поднималась. Однако неоднократные попытки патриарха добиться встречи со Сталиным и как-то изменить ситуацию закончились неудачей382.
Отмеченное охлаждение в отношении Советского государства к Русской Православной Церкви во второй половине 1948 г. остановило процесс возвращения мощей святых. Все ещё не исполненные просьбы были «положены под сукно». По сведениям московского исследователя И. В. Семененко-Басина (на основе изучения документов Совета по делам РПЦ) к этому времени без ответа оставались официальные ходатайства патриарха и епархиальных архиереев о возвращении Церкви мощей 16 русских святых: святителя Никиты Новгородского, Митрофана Воронежского, Иоасафа Белгородского, Иннокентия Иркутского, Питирима Тамбовского, преподобного Серафима Саровского, князя Даниила Московского, праведных Иоанна и Лонгина Яренгских, Иакова Боровичского, Симеона Верхотурского, пятерых муромских благоверных князей – Константина, его сыновей Михаила и Федора, князя Петра и княгини Февронии383.
Согласно письму директора Музея истории религии АН СССР В. В. Бонч-Бруевича председателю Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпову от 8 сентября 1948 г., из перечисленных мощей в этом музее находились мощи Серафима Саровского и Иоасафа Белгородского. Кроме того, там хранились мощи Александра Невского, вопрос о возвращении которых верующие и духовенство в то время ещё не поднимали. В заключение этого письма Бонч-Бруевич предлагал Карпову «решить вопрос, как быть со всеми этими предметами: нужно ли их нам хранить, или нужно просто предать сожжению в крематории»384.
С конца 1954 г. государственная религиозная политика отличается заметным потеплением в отношении Церкви. Как полагает М. В. Шкаровский, 1955–1957 гг. стали наиболее благоприятными для РПЦ с 1947 г. Одной из важных причин этого вновь явилось желание руководства страны активно использовать Московскую Патриархию в своих внешнеполитических акциях. Например, большую роль руководство СССР отводило РПЦ в налаживании советско-югославских контактов, прерванных в конце 1940-х гг. Уже в начале 1955 г. сербский патриарх Викентий демонстративно отслужил в русском храме Белграда. Начал готовиться его приезд в Москву, который состоялся в октябре 1955 г. А ровно через год визит в Югославию нанес патриарх Алексий I, при этом обоих первоиерархов принимали высшие руководители страны385. Примечательно, что весной 1956 г. председатель Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпов рекомендовал ЦК КПСС «для использования патриархии в международных делах... пойти ей навстречу: передать Троицкий собор Александро-Невской лавры, часть старых церковных книг, 50–60 облачений, несколько икон из музеев»386.
Развернувшийся в середине 1950-х гг. процесс либерализации, осуждения «культа личности» и в целом расширения возможностей духовной жизни не мог благотворно не сказаться и на положении Русской Православной Церкви. Началось освобождение выживших в лагерях и тюрьмах священнослужителей. Так, уже в конце 1955 г. получили свободу архиепископ Мануил (Лемешевский) и бывший реэмигрант митрополит Нестор (Анисимов), человек легендарной и драматической судьбы387.
С 1955 г. стало правилом присутствие представителей Московской Патриархии на приёмах в Советском правительстве, Верховном Совете СССР и иностранных посольствах. Это давало возможность священноначалию непосредственно общаться с руководителями государства и излагать им свои пожелания и ходатайства. Так, в июне 1955 г. на приёме председателем Совета Министров Н. А. Булганиным Президента Индии Д. Неру патриарх Алексий I высказал главе Советского правительства просьбу о желательности их официальной встречи, и Булганин ответил согласием. Хотя в 1955 г. подобная встреча не состоялась, РПЦ были сделаны серьёзные уступки. 17 февраля 1955 г. Совет Министров СССР принял постановление «Об изменении порядка открытия молитвенных зданий», согласно которому Совету по делам РПЦ предоставлялось право регистрировать церковные общины, которые давно фактически действовали без официального разрешения. Кроме того, решения об открытии новых храмов теперь принимались советами министров союзных республик, а не СССР. В результате количество православных церквей в стране вновь стало расти. В 1955 г. было зарегистрировано 37 неофициально действовавших храмов и открыто 4 новых388.
В 1956 г. впервые за время советской власти были изданы Библия и отдельно Новый Завет с Псалтырью на русском языке. Их подготовка потребовала немалых усилий от сотрудников издательского отдела Московской Патриархии, поскольку это было также и первое русское издание Священного Писания, выходившее в свет после реформы русского языка и отвечавшее новым нормам орфографии. Библию напечатали тиражом 25 тысяч экземпляров, из которых почти половину отправили за границу. Столь своеобразное распределение тиража, разумеется, было навязано Советом по делам РПЦ389. Выпущены были также молитвослов и другие богослужебные книги, а также в 1956 г. был издан на русском и иностранном языках альбом «Русская Православная Церковь, её жизнь и деятельность»390.
Московская Патриархия, используя общее смягчение политического климата в стране, стремилась активизировать церковную жизнь и расширить своё влияние. В этих условиях священноначалие вновь поставило перед властью вопрос о возращении мощей ряда русских святых.
На приёме у главы Советского правительства Н. А. Булганина 26 марта 1956 г. патриарх Алексий I затронул вопрос о возвращении мощей святителя Никиты Новгородского. Как уже отмечалось, впервые патриарх обратился в Совет по делам РПЦ с ходатайством передать мощи святителя Никиты для поклонения верующим из музея в единственную действующую в Новгороде церковь – Никольский собор – в 1947 г. Повторно с этой же просьбой Алексий I обратился в Совет в 1956 г.391
20 июня 1956 г. Г. Г. Карпов в докладной записке в ЦК КПСС и Совет Министров СССР сообщал о том, что патриарх уже во второй раз поднимает этот вопрос. Совет по делам РПЦ просил ЦК КПСС дать указание Новгородскому обкому КПСС не препятствовать передаче мощей св. Никиты в действующую церковь, мотивируя свою просьбу тем, что летом и осенью 1956 г. Алексием будут приняты церковные делегации из Англии, Сирии, Ливана, Канады, Греции и других стран. «А главное, – писал председатель Совета, – чтобы у патриарха не возникли сомнения в искренности отношений к нему со стороны правительства»392. Однако, как сообщал патриарху в конце августа 1956 г. митрополит Ленинградский и Новгородский Елевферий (Воронцов), «дело передачи мощей св. Никиты Новгородского... тормозится некоторыми местными организациями» и нет надежды «на получение их»393. 5 сентября Алексий I с возмущением писал заместителю председателя Совета по делам РПЦ С. К. Белышеву следующее: «Но новгородскую задержку трудно понять ввиду того, что нам было категорично сказано Георгием Григорьевичем (председателем Совета Карповым. – А. К.), что все распоряжения сделаны, и мощи можно получить без всякой задержки. Так что действия местных властей можно не иначе квалифицировать как служебное преступление»394.
12 сентября 1956 г. член Совета по делам РПЦ Г. Т. Уткин прибыл в командировку в г. Новгород для решения вопроса о передаче мощей в действующий Никольский собор. В тот же день он был принят секретарем обкома по пропаганде Трифоновым. В ходе беседы секретарь обкома высказал своё негативное отношение к передаче мощей, объяснив это тем, что Новгородская область «сильно заражена религиозными предрассудками и передача мощей вызовет большое паломничество не только из всех районов Новгородской области, но и из других областей». Трифонов также в резкой и категоричной форме заявил, что «напрасно т. Карпов, которого он знает как старого члена партии и заслуженного работника, потакает патриарху. Пусть патриарх пишет, пусть обращается к тов. Булганину, ничего от этого не случится... Если Совету нужно во что бы то ни стало удовлетворить просьбу патриарха, то пусть т. Карпов обратится к т. Хрущеву, и если от него последует указание, мы, как солдаты революции, безоговорочно выполним. А сейчас мы имеем только телефонный разговор из ЦК и то, скорее, в форме рекомендации, в форме пожелания, а не приказа»395.
Затем Уткин беседовал с уполномоченным Совета по Новгородской области Ф. Зайцевым и со священнослужителями, вместе с заведующей музеем Константиновой побывал в Софийском соборе, где хранились мощи нескольких святых.
26 сентября 1956 г. уполномоченный Совета Зайцев доложил в Совет по делам РПЦ о том, что 19 сентября мощи св. Никиты были переданы из музея в действующий Никольский собор в Новгороде. В частности, он сообщал: «По данным настоятеля собора, в течение первых трёх-четырёх дней приход в собор увеличился раза в полтора и якобы больше не увеличивается, т. е. это значит, что если в обычные дни служб верующих бывает 2–3 тысячи человек, то после установки мощей посещать собор стало 4–5 тысяч человек»396.
В этот период своеобразного укрепления позиций Патриархии, т. е. в 1954–1957 гг., с разрешения властей из разрушавшихся храмов и монастырей были перезахоронены останки иерархов и подвижников, почитавшихся в разное время верующими. Примечательно, что полвека спустя некоторые из них были канонизированы Русской Православной Церковью.
Первым в этой череде перезахоронений был перенесён в Троице-Сергиеву лавру прах Московского митрополита Платона (Левшина), первоначально (в 1812 г.) погребенного в Вифанском скиту этой лавры. Затем в августе 1956 г. состоялось перенесение останков архиепископа Воронежского Антония (Смирнитского), умершего в 1846 г. и впоследствии особо почитаемого верующими г. Воронежа. «Кости святителя Антония, – как писал 13 февраля 1957 г. в своём отчёте патриарху архиепископ Воронежский и Липецкий Иосиф (Орехов), – переложены в новый гроб и опущены в могилу на городском кладбище... Со стороны гражданской власти было оказано полное внимание и содействие. Привезен был новый гроб, присланы рабочие и грузовая машина. Уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви Назаров на своей машине сопровождал гроб с останками святителя до самой могилы и отбыл только тогда, когда могила был зарыта и отслужена панихида по почившем святителе»397.
13 февраля 1957 г. патриарх Алексий I в письме Г. Г. Карпову просил о перенесении праха митрополита Московского Макария (Невского) в Троице-Сергиеву лавру. Дело в том, что митрополит в 1927 г. был погребён в Николо-Угрешском монастыре, который расположен в селе Котельники Московской области и которому к тому времени грозили уничтожением варварские перестройки. «Пока могила митрополита Макария цела, но ей, несомненно, – писал патриарх, – грозит опасность быть уничтоженной. Несколько лет назад почитатели митрополита Макария самостоятельно хлопотали о переносе его гроба из с. Котельники на кладбище в Малаховке Московско-Рязанской ж. д., и разрешение было получено, но дело это затормозилось тогда, и я нахожу, что это было к лучшему, так как и на кладбище в Малаховке не следовало бы находиться праху митрополита Макария»398.
Алексий I особо отмечал, что в случае удовлетворения его просьбы непосредственное проведение перевоза останков митрополита Макария будет осуществлено «с соблюдением в этом случае предосторожностей, совершенно без огласки» (выделено патриархом Алексием I. – А. К.)399. Перезахоронение останков Макария, о котором ходатайствовал патриарх, состоялось 16 апреля 1957 г. Святитель нашёл упокоение во Всесвятской церкви под Успенским собором Троице-Сергиевой лавры, где находится усыпальница митрополитов московских как одновременно бывших настоятелями лавры400. Архиерейским Собором РПЦ в 2000 г. владыка Макарий был канонизирован для общероссийского почитания401.
Несмотря на заметное потепление государственно-церковных отношений, верующие в 1950-х гг. редко обращались к церковной и светской власти с ходатайствами о возвращении мощей русских святых, особенно если сравнивать это явление со второй половиной 1940-х гг. Такое положение во многом было связано с изменениями, произошедшими в первое послевоенное десятилетие как в составе верующих, так и в характере их религиозности, выразившимися в общем снижении и даже некотором упадке традиционной церковной культуры.
Как уже отмечалось, во время войны усилилась религиозность населения, сохранившаяся в основном у сельских жителей, а в городах преимущественно у людей старшего поколения. Этот процесс сохранялся и в первые послевоенные годы. Люди, перенёсшие тяготы войны, потерявшие своих близких, искали утешения в Боге. Однако у многих верующих за время лихолетья – гонений на религию и Церковь, военных испытаний – были утрачены навыки правильной церковной жизни, а некоторые оставались без церковного окормления из-за удалённости ближайшего храма либо не ходили в церковь по малодушию, хотя имели у себя дома иконы и не совсем утратили молитвенного навыка. Многие крестьяне, родившиеся после революции, преимущественно мужчины, утратили живую связь с Церковью, но ещё помнили православные праздники и крестили своих детей. В городах новая интеллигенция, получившая образование в советских вузах, более всего была отчуждена от Церкви; расцерковлённой оказалась также значительная часть рабочих, в особенности младшего возраста. В целом же среди верующих преобладали люди малообразованные, хотя связь с Церковью сохраняла часть старой интеллигенции.
В сравнении с предреволюционными годами после войны православных церквей в нашей стране было в 3,5 раза меньше, но посещаемость их заметно возросла. Однако в храмах молящихся женщин было значительно больше, чем мужчин, а пожилых больше, чем молодых, заметно реже появлялись в храмах школьники и молодые люди комсомольского возраста. Трудно назвать число сознательно верующих. Так, по мнению церковного историка протоиерея В. Цыпина, половина советских граждан в послевоенное время сохранила в той или иной мере религиозность, и большинство из них принадлежало Русской Православной Церкви402. Лишь в западных областях Украины и Белоруссии, где церковная жизнь не подвергалась тотальному разрушению, большинство местных жителей оставались религиозными людьми.
В 1950-х гг. изменились условия, которые обеспечивали массовость церковной жизни и её стабильность. Жизнь приходов во многом была связана с жизнью сельской общины. Фактически деревенская община, до коллективизации объединённая прочными экономическими и социальными узами, а после – работой в колхозе, была тождественна приходской общине, хотя, конечно, не все её члены были одинаково активны в церковном отношении. И в 1920-е, и в 1930-е, и в 1940-е гг. сельская община оставалась главной социальной базой церковной жизни на самом нижнем, приходском, уровне; именно она обеспечила жизнеспособность всей Русской Церкви в период самых жестоких репрессий. Однако на рубеже 1950–1960-х гг. сельская община, а с ней и сельский приход Русской Православной Церкви, вступила в стадию умирания. Это было вызвано несколькими социальными процессами, развивавшимися в нашей стране с конца 1920-х гг., но именно в конце 1950-х гг. проявившаяся в новом качестве. Еще в 1950 г. была проведена крупномасштабная кампания укрупнения колхозов, которая затронула 79,3 % хозяйств, существовавших в это время в СССР. Она сопровождалась укрупнением приусадебных крестьянских хозяйств, которые давали более половины валовой сельскохозяйственной продукции и были основой выживания отечественного села. Важно отметить, что укрупнение колхозов создавало предпосылки для постепенного вымирания небольших деревень, поскольку жить в крупном селе, ставшем главной усадьбой колхоза, было удобнее, а в маленькой деревне – «бесперспективно». Эта тенденция в полной мере проявила себя в последующие десятилетия403. Если раньше колхоз, как правило, совпадал со старой сельской (и приходской) общиной, то теперь укрупнение колхозов вело к распаду старых сообществ, объединённых когда-то общими экономическими интересами, социальными навыками и традиционной религиозностью.
Свою лепту в разрушение низовых религиозных общин старого села внесла и кампания освоения целины 1954–1957 гг. В ходе неё из центральных областей России в Зауралье, Западную Сибирь, на Алтай и в Казахстан переселились 55924 семьи крестьян-колхозников. На новых местах сразу создавались совхозы-«агрогорода», работники которых считались наёмными сельскохозяйственными рабочими404. Здесь не могли быть созданы старые общинные связи русского села, но эти же связи разрушались и там, откуда уезжали «покорители целинных земель». Если целью переселенческой политики царского правительства в 1906–1911 гг. было создание «крепкого хозяина», частного собственника, то аналогичная политика советского руководства в 1950–1960-е гг. преследовала цель превращения уцелевшего собственника-крестьянина в сельскохозяйственного пролетария, наёмного рабочего, зависимого от государства и отчужденного от частной собственности, от земли, от традиционного социального уклада. По замечанию Р. Г. Пихои, речь шла «о ликвидации уже не кулачества, а самого крестьянства как класса»405.
На рубеже 1950–1960-х гг. в новую стадию вошла отечественная урбанизация. Как раз в эти годы численность городского населения превысила численность сельского: в России это произошло в 1958 г., в целом по Советскому Союзу – в 1961 г.406 Это был очень важный симптом: российское деревенское «море», из которого индустриализация и город с конца XIX в. черпали свои людские ресурсы, стало заметно «мелеть». А ведь вплоть до конца 1950-х гг. прирост городского населения СССР на 80 % обеспечивался за счёт переезда вчерашних крестьян в города или за счёт «повышения» статуса крупных сел до города или рабочего поселка407. Эти процессы (миграция из деревни в город, из маленьких сел в большие, отъезд на целину, преобразование крупных сел в города, разрушение традиционного уклада в самой деревне) означали исчезновение той самой сельской общины, которая была «первичной ячейкой» религиозной жизни в нашей стране на протяжении многих столетий, а также в течение первых 30 лет советской власти. Уходила в прошлое социальная основа традиционной религиозности, тот социальный организм, который придавал удивительную живучесть нелегальной церковной жизни довоенного периода и 1940-х гг. Таким образом, те механизмы, которые обеспечивали устойчивость массовой религиозной жизни даже и после закрытия храмов, теперь перестали действовать. По мнению А. Беглова, эта общая тенденция подтверждается тем, что «со второй половины 1950-х гг. такой вид церковного подполья как нелегальные приходы теряет свой массовый характер»408.
Кроме того, антирелигиозная политика власти сопровождалась определённой деградацией церковной жизни, вытеснением её за пределы легальности и размыванием рамок традиционной религиозной культуры409.
Конец 1950 – начало 1960-х гг. вошли в историю государственно-церковных отношений как полный драматизма период последних попыток руководства СССР радикально, в кратчайший срок решить религиозную проблему в стране. Времена хрущевской «оттепели» обернулись для представителей различных конфессий «лютым морозом». Сильнейший удар был нанесён и по Русской Православной Церкви – как самой влиятельной и многочисленной в стране.
Существенное изменение курса государственной религиозной политики в СССР было вызвано целым комплексом причин. В партийных верхах всё более зрело убеждение в возможности построения в Советском Союзе в скором будущем коммунистического общества, в котором нет места какой-либо религии. Между тем, согласно данным Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР, в стране был заметный рост религиозной обрядности среди населения, что не могло не вызвать сильную тревогу и озабоченность в партийных кругах.
Сыграли свою роль значительные кадровые изменения в партийном и государственном руководстве. В своей борьбе в 1957 г. со старой «сталинской гвардией» в Президиуме ЦК КПСС – В. М. Молотовым, Г. М. Маленковым, К. Е. Ворошиловым – Н. С. Хрущёв в значительной степени опирался на группу идеологов – М. А. Суслова, Е. Е. Фурцеву, П. Н. Поспелова, Л. Ф. Ильичева, выражавших неодобрение в отношении практики работы с религиозными организациями. Относительно спокойные отношения с Церковью, установившиеся в период Великой Отечественной войны, преподносились ими как «пережиток культа личности», который следует ликвидировать, а кадры, осуществлявшие такую церковную политику, – сменить. При таком идеологизированном подходе в расчёт не принималось то что именно религиозные организации пострадали от репрессивных кампаний вождя народов в 1930-е гг. Кроме того, влиятельная группа руководителей ВЛКСМ – А. Н. Шелепин, В. Е. Семичастный, С. П. Павлов, А. И. Аджубей, желая решительной борьбы с религией, оказывали соответствующее влияние на позицию ЦК партии. И если при осуществлении сталинской политики великодержавности, борьбы с космополитизмом, замкнутости границ Русская Церковь не расценивалась как прямо враждебная сила, то с обращением Н. С. Хрущёва и его окружения к идее интернациональной сущности коммунизма ситуация менялась коренным образом.
Характерно, что в 1957–1960 гг. прошла настоящая чистка Совета по делам Русской православной церкви, закончившаяся отставкой его председателя Г. Г. Карпова. На смену выходцам из спецслужб, которые были исполнителями прежнего курса в отношении Церкви, в Совет пришли люди из партаппарата. Их умонастроение достаточно точно сформулировал патриарх Алексий I, после знакомства с новыми сотрудниками этого учреждения в начале 1958 г. сказавший: «Новым товарищам, вероятно, будет трудно работать (с Церковью. – А. К.), так как они, наверное, были активны в антирелигиозной работе»410.
Следует также отметить, что власти не устраивала слабая, как им представлялась, роль Московской Патриархии во всемирном православии, недостаточность её миротворческих усилий. Московская межправославная встреча в мае 1958 г. не выполнила возлагавшихся на неё надежд советского руководства. Воззвание к христианам мира с призывом не ослаблять борьбы за мир и способствовать прекращению ядерных испытаний подписали главы девяти делегаций. Однако представители трёх церквей – Сербской, Элладской и Константинопольской – это сделать отказались. Кроме того, отсутствие глав пяти автокефальных (независимых) церквей на московской встрече дало возможность её критикам и противникам заявлять, что собравшиеся говорили не от имени мирового православия и поэтому их обращения не столь авторитетны. Соответствующие комментарии появились в западной прессе, что породило негативную реакцию советского руководства, разочарованного слабой эффективностью международных акций Московской Патриархии.
Одним из необходимых условий широкомасштабной антицерковной кампании являлось индифферентное отношение к ней значительной части населения. Примечательно, что даже представители демократически настроенной интеллигенции – так называемые «шестидесятники» – по существу отвергали христианскую идеологию.
Не последней по значимости причиной наступления на Церковь были и экономические расчёты властей по пополнению государственной казны за счёт религиозных организаций, как когда-то в 1922 г. в ходе осуществления кампании по изъятию церковных ценностей. Одновременно наносился удар по материально-финансовой базе РПЦ, подрыв которой занимал важное место среди таких основных направлений нового наступления атеистического государства, как сокращение числа приходов, монастырей, духовно-учебных заведений и вмешательство в административно-управленческую деятельность Патриархии.
Т. А. Чумаченко выделяет следующие характерные особенности начавшегося в 1958 г. наступления на религию и Церковь.
Во-первых, партийные и правительственные постановления не были опубликованы в средствах массовой информации. «Принятые в рабочем порядке», они, безусловно, принимались к исполнению партийными и советскими органами на местах. Отсутствие же этих постановлений в печати лишало Московскую Патриархию, международную общественность возможности аргументированно заявлять об официальном изменении церковной политики в СССР.
Во-вторых, впервые после почти 30-летнего перерыва Советское правительство провело в жизнь ряд законодательных актов, направленных на подрыв материальной базы Православной Церкви, а также на изменение её сложившегося в послевоенный период правового статуса.
В-третьих, пропагандистское наступление сопровождалось административными мерами против духовенства и верующих, масштаб и характер которых были равнозначны «походу на церковь» 1920–1930-х гг.411
16 октября 1958 г. в соответствии с указаниями лично Н. С. Хрущёва и решением комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии и культуры Совет Министров СССР принял первые антицерковные постановления: «О монастырях в СССР» и «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей». В первом из них монастырям запрещалось применять наёмный труд, предусматривалось значительное уменьшение земельных наделов, а также сокращение самого количества обителей. Кроме того, вновь вводился отмененный в 1945 г. налог со строений, резко повышались ставки налога с земельных участков412.
Антирелигиозная кампания не случайно началась с наступления на монастыри. Их духовная роль всегда являлась чрезвычайно важной в России. Они были и оставались местами паломничества, важнейшими источниками веры. И во второй половине ХХ в. православные монастыри сохраняли своё не только духовное, но и экономическое значение для деятельности Церкви. Например, только одна Почаевская лавра в Тернопольской области за 1957–1958 гг. получила от верующих 11 024 посылки и более 16 тыс. переводов на сумму 3,4 млн. рублей. Среди поступивших в конце 1950-х гг. в обители Закарпатья 84,6 % составляли люди моложе 30 лет413.
Государство в лице В. А. Куроедова, сменившего в феврале 1960 г. Г. Г. Карпова на посту председателя Совета по делам РПЦ, предприняло попытку запретить приём в монастыри лиц моложе 30 лет, а также пресечь существовавшую практику денежных дотаций Патриархии слабым в материальном отношении церковным учреждениям и даже целым епархиям. Чтобы подобное оказание финансовой поддержки церковным учреждениям выглядело незаконным, Совет просто квалифицировал его в качестве одной из форм благотворительной деятельности, что запрещалось статьёй 17 постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях»414.
Тяжёлый удар был нанесён по основному источнику церковных доходов – производству и продаже свечей. Повышение налога на доход свечных мастерских коснулось каждого прихода. В 1959 г. общая сумма налога на свечи увеличилась более чем в 70 раз415. По подсчётам петербургского исследователя М. В. Шкаровского, в целом для Патриархии это стало обходиться в 12 млн. рублей в месяц, тогда как на содержание духовных учреждений и выплату пенсий вместе тратилось 2,75 млн. рублей416. Положение осложнялось тем, что в то же время запрещалось повышать сравнительно низкие цены на свечи, продаваемые в храмах. Чтобы найти выход, во многих приходах начали распускать платные хоры, уменьшились доходы священников. В то же время финансовые органы неоднократно пересматривали в сторону увеличения размеры денежных налогов с доходов духовенства: в 1959 г. – дважды, в 1960 – трижды, в 1961 г. – четырежды. В Патриархию стали поступать жалобы от священников, которые буквально разорялись. Между тем фининспекторы производили у недоимщиков опись имущества. Для увеличения размеров налогообложения прихода и обслуживающего его духовенства учитывалась каждая единица проданной продукции религиозного культа. С этой целью фининспекторы самым тщательным образом подсчитывали: сколько продано просфор, ленточек для ношения крестиков (по их количеству исчисляли количество обрядов крещения), венчиков (по их количеству исчисляли количество обрядов отпеваний покойников) и т. д.
Подчиняясь требованию государства, Архиерейский Собор, состоявшийся 18 июля 1961 г., принял решение о разграничении обязанностей клира и исполнительных органов: настоятели фактически были отстранены от участия в хозяйственно-финансовой деятельности приходских общин, возлагавшейся на их исполнительные органы. Архиепископ Симферопольский Лука (Войно-Ясенецкий), предвидя отрицательные последствия реформы, писал, что «отныне подлинными хозяевами Церкви будут только церковные советы и двадцатки, конечно, в союзе с уполномоченными. Высшее и среднее духовенство останутся только наёмными исполнителями богослужений, лишёнными большей части власти в распоряжении церковными зданиями, имуществом и деньгами»417.
В конце 1961 г. в соответствии с постановлением Совета Министров СССР была проведена крупная административно-фискальная акция – «единовременный учёт религиозных объединений, молитвенных зданий и имущества, находившегося в пользовании религиозных организаций». В итоге у приходов и епархиальных учреждений была изъята значительная часть машин, хозяйственных построек и жилых домов.
Весной 1962 г. все православное духовенство в стране, несмотря на упорное сопротивление, перевели на твёрдые оклады, а священников, получавших плату за требы непосредственно от верующих, десятками снимали с регистрации. Особенно сильный удар по Церкви был нанесён введением к лету 1962 г. жёсткого контроля над совершением треб – крещений, венчаний, отпеваний. Все они заносились в специальные книги с указанием фамилий, паспортных данных, адресов участников. Для крещения ребенка требовалось присутствие обоих родителей, а кое-где их письменные заявления, выдавались квитанции. Эта акция преследовала сразу несколько целей. Во-первых, резко усилился налоговый контроль. Деньги за требы стали поступать исполнительным органам церковных «двадцаток», которые сдавали излишки их в Фонд мира. Во-вторых, информация об участии в церковных обрядах передавалась советским официальным органам и могла служить причиной преследования по месту работы или учебы. Например, были случаи исключения из рядов КПСС тех, кто окрестил своих детей. Они были уличены подписями на заявлениях, сохранившихся в делах того или иного приходского храма. Таким образом, религию пытались уничтожить руками самой Церкви, чтобы она при этом сама себя ещё и компрометировала.
Именно введение обязательной регистрации совершения таинств и обрядов вызвало снижение их количества в некоторых районах страны, в первую очередь в крупных городах. Многие врачи, инженеры, люди творческих профессий, учёные и студенты были вынуждены прекратить ходить в храмы. Люди старались договориться со знакомым священником, которому доверяли, что он не станет регистрировать их обращения. Но теперь власти стремились выявлять таких «нелояльных к советскому законодательству» представителей духовенства и изгонять их из приходов. Проверки Министерства финансов установили, что сотни священников, переведенных на твёрдые оклады, получали вознаграждения от верующих. Последовали репрессии в виде снятия этих священнослужителей с регистрации, за остальными был усилен контроль.
Существенные изменения в государственно-церковных отношениях конца 1950-х гг. сопровождались в определённой степени возвращением к истокам советской религиозной политики и соответственно воспроизведением некоторых элементов тактики периода «бури и натиска» в отношении религиозных организаций 1918–1922 гг. Как уже отмечалось, важнейшей составной частью «церковной» политики первых лет советской власти явились шумные антирелигиозные пропагандистские кампании. Не избежал этого и последний «штурм небес», предпринятый советской властью в 1958–1964 гг.
В ноябре 1957 г. все республиканские ЦК и председатели Советов по делам РПЦ и религиозных культов представили, согласно запросу заведующего сектором агитации ЦК КПСС К. У. Черненко, справки об активизации религиозных организаций и состоянии научно-атеистической пропаганды. 7 декабря 1957 г. на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова от заведующего отделом писем А. Шмакова поступила тенденциозно поданная информация о письмах граждан по религиозным вопросам, с которой были ознакомлены все члены и кандидаты в члены Президиума ЦК КПСС. В этом документе говорилось о настоящем потоке ходатайств об открытии, регистрации церквей и делался устрашающий вывод о массовой самовольной организации религиозных общин, ослаблении атеистической пропаганды и т. п. Все поступившие материалы были использованы отделом пропаганды и агитации ЦК по союзным республикам для подготовки докладной записки о необходимости усиления антирелигиозной работы. 19 апреля 1958 г. о записке было доложено секретарю ЦК Е. Фурцевой, курировавшей по партийной линии церковные вопросы.
Значительную роль сыграло и апрельское письмо секретарю ЦК партии М. А. Суслову от корреспондентки «Литературной газеты» В. Шапошниковой о повсеместном наступлении Церкви, на которое было обращено самое серьёзное внимание. В начале мая 1958 г. состоялось совещание ответственных работников отделов пропаганды, науки, школ и вузов, культуры ЦК КПСС, Госполитиздата, ЦК ВЛКСМ и т. д. На нём речь шла о необходимости приступить к выполнению постановления ЦК КПСС от 7 июля 1954 г. «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах её улучшения», в котором делалась попытка пересмотреть и даже осудить прежнюю «примиренческую политику в церковном вопросе» (в подготовке этого постановления активно участвовали Д. Т. Шепилов, А. Н. Шелепин, М. А. Суслов), а также намечалось издание массового научно-популярного журнала «Наука и религия», звучала критика деятельности Совета по делам РПЦ418.
Следующим звеном начала пропагандистской атаки на религию и Церковь стало секретное постановление ЦК КПСС от 4 октября 1958 г. «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды"». В нём всем партийным, общественным организациям и государственным органам по существу предписывалось развернуть наступление на «религиозные пережитки советских людей»419. Всё это послужило своеобразным сигналом для партийных и комсомольских организаций, средств массовой информации начать нагнетание антирелигиозных настроений в советском обществе. Постепенно антирелигиозная истерия, в ходе которой оскорблялись чувства верующих, извращалась история Церкви и возводилась явная клевета на священнослужителей, захлестнула страну.
Авансценой этой кампании оказалась пресса; разнузданный и оскорбительный тон большинства её публикаций, посвящённых религии и Церкви, возрождал у многих верующих память о годах «воинствующего безбожия». В наполнивших страницы газет и журналов материалах «научно-атеистической тематики» духовенство представлялось, как и в период открытых гонений на религию и Церковь в 1920–1930-е гг., в основном в карикатурном виде, внимание читателей акцентировалось на аморальных поступках некоторых его представителей, высмеивались религиозные обряды и таинства и тем самым оскорблялись религиозные чувства верующих.
Газеты и журналы впервые после эпохи «воинствующего безбожия» запестрели антирелигиозными статьями с броскими заголовками: «Святоши-убийцы», «Кровавые кресты», «Откровения семинариста после похмелья», «Вот они, истинно православные»420. В печати священнослужители иначе не именовались, как «попы», «служители культа» и даже «мракобесы»; священников рисовали толстыми, пьяными, с всклокоченными волосами и растрёпанными бородами. Послевоенный термин «религиозные убеждения» журналистами был забыт, в печати шла война с религиозными «пережитками» и «предрассудками». В связи с этим весьма характерна статья «Усилить научно-атеистическую пропаганду», помещённая в № 17 за 1958 г. в главном партийном журнале «Коммунист». То обстоятельство, что она была анонимной, означало только одно – статья являлась директивой и исходила из высших партийных сфер; выводы её заставляли вспомнить Е. Ярославского и его соратников по Союзу воинствующих безбожников: «В последнее время церковники и особенно сектанты объявили чуть ли не своей монополией право поучать советских людей правилам нравственности. Они всячески выискивают в нашем обществе недостатки, проявления сохранившихся пережитков прошлого и внушают советским людям мысль о том, что, дескать, причиной их является безбожие, разрыв с религией. Таким образом, получается, что без религии нет морали, что коммунизм безнравственен. Можем ли мы проходить мимо таких фактов, оставлять без ответа клевету на наш строй, на нашу идеологию, на наших советских людей?»421
Одним из приёмов антирелигиозной борьбы на рубеже 1950–1960-х гг. явилось вовлечение в пропагандистскую кампанию ренегатов из священнослужителей. Так, в 1958 г. была опубликована атеистическая брошюра, составленная бывшим преподавателем Одесской духовной семинарии Е. Дулуманом. В печати появились заявления бывших священников П. Дарманского, А. Спасского, Черткова об отречении от веры в Бога422. 5 декабря 1959 г. газета «Правда» опубликовала статью, обличающую Бога и Церковь, профессора Ленинградской духовной академии А. Осипова. Один из самых красноречивых и богословски образованных ренегатов, он разъезжал с лекциями по стране, выпускал одну за другой атеистические книги и брошюры423.
Священноначалие Московской Патриархии не осталось безучастным зрителем нового наступления на религию и Церковь. 31 мая 1959 г. патриарх Алексий I и митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) направили докладную записку Н. С. Хрущёву, в которой отмечали, что «за последние месяцы имеют место многие факты оскорбления религиозных чувств, а также отдельных ничем не опороченных священнослужителей и печатание в прессе заведомой неправды о некоторых явлениях нашей жизни. Указанные упрёки относятся по преимуществу к органам печати...»424. Далее иерархи приводили соответствующие многочисленные примеры.
Так, в газете «Рабочий край» (г. Иваново) от 12 апреля 1959 г. опорочены имена священнослужителей Андрея Сергеенко, Лозинского и других. Редактор отказался печатать опровержение, несмотря на представленные оправдывающие данные. Архиепископ Ташкентский Ермоген в газете «Ферганская правда» от 22 марта 1959 г. за № 60 оклеветан как взяточник. На поданном архиепископом Ермогеном прокурору Узбекской ССР требовании привлечь редактора за клевету (с приложением оправдывающих документов) прокурор положил резолюцию – направить заявление по существу Ферганскому обкому КП Узбекистана, отказавшись от расследования. В газете «Северная правда» от 29 апреля 1959 г. проповеди митрополита Крутицкого Николая названы «ярким примером современного религиозного мракобесия». Приведены в издевательском тоне цитаты из его печатных проповедей, причём в цитатах, взятых без контекста, искажены мысли, высказанные в проповедях. Митрополита Николая как общественного деятеля знают во всех странах (владыка возглавлял отдел внешних церковных сношений, а также издательский отдел Московской Патриархии, в которой по существу был вторым лицом после патриарха. – А. К.). В газете «Правда» от 19 апреля в статье «Житие отца Терентия» оклеветан архиепископ Ставропольский Антоний, давший якобы распоряжение разрыть могилу умершего священника и снять с него крест. Следствие этого не подтвердило. В газете «Колхозная трибуна» (№ 44, Куйбышевская область) от 1 апреля 1959 г. приводится утверждение, что автор не знает «ни одного духовного лица, который бы верил в Бога...» В газете «Советская культура» от 21 мая 1959 г. в статье «Опыт ставропольских атеистов» напечатана заведомая ложь о том, что из Ставропольской духовной семинарии «ушли, точнее бежали 29 семинаристов, навсегда порвав с религией. При выяснении этого вопроса факт оказался ложным»425.
Руководители Московской Патриархии отмечали, что в газетах печатаются карикатуры на духовенство, список которых иерархи представляли в Совет по делам Русской православной церкви. Кроме того, в газетных статьях неоднократно высмеивалось содержание статей из «Журнала Московской Патриархии», о чём патриарх и митрополит Николай также докладывали Совету по делам РПЦ и что вызывает у них «мысль оставить только один официальный отдел в этом журнале»426. Владыка Николай, с 1945 г. возглавлявший издательский отдел Московской Патриархии, считал, что превращение журнала в чисто информационный бюллетень, печатающий лишь официальные документы, наверняка будет замечено за рубежом и получит соответствующий резонанс427.
Вновь, как и в первые годы советской власти, особое место в пропагандистской кампании заняли измышления и клевета в отношении святых мощей, имеющие целью опорочить их в глазах верующих и тем самым подорвать широкое почитание этих священных реликвий среди православных христиан. В связи с этим руководители Церкви писали: «Оскорблены религиозные чувства, например, в статье «Откровенно говоря» в «Комсомольской правде» (от 9 апреля 1959 г.) высмеяны мощи преподобного Сергия (в Загорске), названы «трухой» и т. п. С оскорблениями произносилось почитаемое верующими имя преподобного Сергия 10 апреля 1959 г. по радио в лекции кандидата философских наук Иванова»428.
В заключение своей докладной записки патриарх и митрополит Николай просили Н. С. Хрущёва и в его лице ЦК КПСС новым указанием «удержать прессу от оскорблений религиозного чувства и выпадов против неопороченных в своей жизни и деятельности священнослужителей». Примечательно, что записка начиналась с просьбы «каким-нибудь актом подтвердить действенность постановления партии от 10 ноября 1954 г.». Имеется в виду постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения», в котором говорилось о недопустимости оскорбления чувств верующих, а религия признавалась частным делом, имеющим право на существование. Местным партийным и комсомольским организациям рекомендовалось заниматься атеистической работой, основанной на «подлинно научном подходе», освобожденной от администрирования и прочих перегибов429.
Выход этого постановления в ноябре 1954 г. дал отбой попыткам влиятельной части партийного аппарата начать новую пропагандистскую кампанию против религии и Церкви. Именно с целью начать новый «штурм небес» и тем самым пересмотреть сложившуюся в 1943–1948 гг. религиозную политику Советского государства 7 июля 1954 г. было принято постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде», подготовленное при поддержке Хрущёва. Приведем наиболее характерные выдержки из этого документа: «Необходимо помнить указание В. И. Ленина о том, что мы никак не можем считать религию частным делом по отношению к нашей партии... Надо решительно покончить с пассивностью в отношении к религии, разоблачить реакционную сущность религии и тот вред, который она приносит, отвлекая часть граждан нашей страны от сознательного и активного участия в коммунистическом строительстве. Обязать Министерства просвещения союзных республик и Министерство высшего образования СССР усилить воспитательную работу среди учащихся и студентов в духе воинствующего материализма»430.
Т. А. Чумаченко справедливо обращает внимание на то, что ЦК КПСС в процитированном постановлении обязал принять активное участие в антирелигиозной работе не только партийно-комсомольские, но и государственные структуры. Такой подход не мог не вызвать повсеместной травли верующих и духовенства. С особым рвением призывы партии были подхвачены комсомолом. 14 октября ЦК ВЛКСМ, возглавляемый в ту пору А. Н. Шелепиным, принял постановление «О постановке антирелигиозной и естественнонаучной пропаганды в комсомольских организациях Орловской области». Хотя это постановление основывалось на локальном материале, оно было призвано стать руководством к действию для всесоюзного комсомола431. Летом – осенью 1954 г. по страницам центральных и местных, главным образом комсомольских, периодических изданий прокатилась волна публикаций, бичевавших «реакционную суть религии» и антиобщественную деятельность «церковников и сектантов». Религию призывали искоренить как буржуазный пережиток наряду с пьянством, хулиганством и прочими атавизмами «тёмного прошлого». По этому поводу митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков) в августе 1954 г. на сессии Синода горестно заметил: «Сейчас три основные линии борьбы – борьба с алкоголизмом, борьба с нами – церковниками, третья борьба – с хулиганством. Значит, мы находимся в связи с этими вопросами»432. Однако до массовых репрессий в 1954 г. дело не дошло. Власти ограничились в основном некоторыми административными мерами – закрытием нескольких десятков молитвенных зданий, роспуском использовавших их религиозных общин, карательными санкциями по месту работы церковных активистов и т. п.433
Вскоре Совет по делам РПЦ начал доносить до правительства информацию о многочисленных злоупотреблениях, возникавших в ходе реализации отмеченного постановления ЦК партии. В октябре Г. Г. Карпов, рассматривавший религиозные организации только как «идеологического», но не «политического противника», отправил письмо, теперь уже в ЦК КПСС, где приводил примеры грубых нападок на верующих в центральных и местных газетах434. Против существенных изменений в государственно-конфессиональных отношениях выступала тогда часть членов Президиума ЦК партии – Маленков, Молотов и Ворошилов, которые участвовали в сталинской политике интегрирования Церкви в структуру государственной системы и исходили в этом вопросе из прагматических соображений, утверждая, что очередная антирелигиозная кампания приведёт к нежелательным последствиям внутри страны и за рубежом. Осенью 1954 г. их политический вес был ещё значительным435.
Попытки развязать новое наступление на религию и Церковь вызвали также сильнейшую негативную реакцию духовенства и верующих. Особую активность в этом направлении проявил митрополит Ленинградский Григорий (Чуков). На уговоры не отправлять резкое письмо в Совет по делам РПЦ из-за возможных репрессий он ответил: «Ну что же? Придется сломать голову, а я всё-таки напишу доклад». 9 октября 1954 г. он выступил перед учащимися Ленинградской духовной академии и семинарии с острой критикой «обострившейся в печати так называемой борьбы с религией» и призывал «не падать духом»436. Архиепископ Симферопольский Лука (Войно-Ясенецкий) обратился к патриарху Алексию I с просьбой созвать Собор епископов для обсуждения тяжёлого положения Церкви. С призывами к «мученичеству» выступил митрополит Ростовский Вениамин (Федченков)437. Совокупность всех этих факторов произвела положительное воздействие, и, как уже отмечалось, новой волне наступления на религию и Церковь в ноябре 1954 г. был дан отбой.
Таким образом, патриарх и митрополит Николай, обращаясь в мае 1959 г. к Н. С. Хрущёву с ходатайством остановить новое антирелигиозное наступление, надеялись, что и на этот раз им удастся убедить власть отступить от своего замысла начать очередной «штурм небес».
4 июня 1959 г. во время беседы с председателем Совета по делам РПЦ Г. Г. Карповым Алексий I спросил, когда будет передана их с митрополитом Николаем «докладная записка Н. С. Хрущёву и не рассматривается ли этот документ как жалоба на Совет по делам Русской православной церкви». При этом патриарх сказал, что «нас больше тревожат те оскорбления и выпады против духовенства, которые есть в печати». Карпов на это ответил, что, конечно, эту «докладную записку» он рассматривает как своего рода жалобу, но раз она подана, то она будет представлена по назначению. 8 июня председатель Совета по делам РПЦ Карпов направил «докладную записку», переданную патриархом Алексием I и митрополитом Николаем, председателю Совета Министров СССР Хрущёву438.
Возможно, под влиянием этого письма в редакционной статье газеты «Правда» от 21 августа «Против религиозных предрассудков» критиковались отдельные органы печати, обращалось внимание партийных организаций на недопустимость «искривления» линии партии в религиозном вопросе439. Кроме того, отдел пропаганды ЦК КПСС указал редакциям ряда газет на необходимость исключить в дальнейшем оскорбления чувств верующих. Рекомендовалось также не упоминать в атеистических статьях руководителей Патриархии и почитаемые святыни440. Однако наступление на религию и Церковь не прекратилось, и данные указания выполнялись недолго.
Не получив ответа на своё письмо, патриарх стал добиваться личного приёма у Хрущёва. Так, 7 ноября на приёме в Кремле патриарх обратился к Хрущеву с просьбой принять его. 24 ноября во время беседы в Совете по делам РПЦ митрополит Николай заявил, что по характеру выступлений в печати, административным действиям на местах и действиям уполномоченных Совета в республиках и областях они с патриархом приходят к выводу, что «идёт физическое уничтожение Церкви», что «сейчас всё это поставлено шире и глубже, чем в 20-х годах»441.
30 ноября Алексий I направил Карпову обстоятельное письмо, в котором информировал председателя Совета по делам РПЦ «о тех вопросах, какие мы (патриарх и митрополит Николай. – А. К.) хотели бы возбудить для выяснения в беседе с Н. С. Хрущёвым. Дело в том, что в настоящее время, – писал патриарх, – возникли вопросы, которые до этого времени не стояли перед нами как руководителями церковной жизни. И это обстоятельство нервирует и духовенство, и верующих, которые и лично, и письменно забрасывают меня вопросами и требованиями выяснения». Далее патриарх подробно описывал «главные пункты, волнующие церковных людей и болезненно отражающиеся в их сознании». Среди них на первое место первосвятитель поставил «продолжающееся нападение на духовенство и верующих под флагом антирелигиозной пропаганды, с извращением и не проверкой приводимых фактов, с выпадами, оскорбляющими религиозные чувства верующего человека, с дискредитацией духовенства вообще в глазах народа с целью опорочить всю церковь и её служителей»442.
10 декабря 1959 г. патриарх и митрополит Николай были приняты в Совете по делам РПЦ Г. Г. Карповым и его заместителем П. Г. Чередняком. Обращаясь к патриарху, Карпов сказал: «Я получил Ваше письмо с вопросами, которые Вы хотите поставить на приёме у Н. С. Хрущёва. Если Вы не будете возражать, то по ним я выскажу своё мнение, выслушав сначала Вас». В ответ Алексий I заявил, что он и его помощники крайне обеспокоены всеми вопросами, которые известны Совету. «Но особенно нас волнует, – подчеркнул патриарх, – научно-атеистическая пропаганда, действия уполномоченных Совета, вопрос о монастырях и храмах». Касаясь «научно-атеистической пропаганды», первосвятитель отметил, что «по-прежнему в печати продолжается нападение на Церковь и священнослужителей. Кроме того, – продолжал патриарх, – наша трудность состоит также и в том, что ни одна редакция не принимает священнослужителей и не желает печатать опровержения о не подтвердившихся фактах...» Выслушав патриарха, Карпов заметил, что, по мнению Совета, из вопросов, поставленных церковным руководством, нет вопросов для главы государства. Все эти вопросы можно решить по линии Совета по делам РПЦ и Московской Патриархии. «Однако, – сказал Карпов, – это не означает, что Вы не можете с этими или другими вопросами идти к Н. С. Хрущёву». В ответ патриарх заявил, что они пойдут к Хрущёву.
Затем Карпов остановился на каждом вопросе. Касаясь первого из поставленных священноначалием вопросов – о «научно-атеистической пропаганде», председатель Совета по делам РПЦ сказал, что такая «пропаганда велась и будет вестись, причём она будет вестись в ещё более широком масштабе – таков закон развития нашего общества. Задача научно-атеистической пропаганды состоит в воспитании трудящихся, в том числе и верующих, в духе атеизма». Заявив, что утверждение о том, будто атеистическая пропаганда преследует цель физического уничтожения Церкви, ничем не обосновано и, следовательно, несостоятельно, Карпов спросил у Алексия I, нет ли в Московской Патриархии, в епархиальных управлениях лиц, которые по фактам закономерного усиления атеистической работы и отдельных недостатков, выражающихся в администрировании и оскорблении чувств верующих и духовенства, сознательно, умышленно делают эти необоснованные выводы и преследуют цель поссорить Совет с Патриархией или Церковь с государством. Патриарх ответил, что у него нет таких лиц, которые бы диктовали ему эти взгляды, нет стремления у него и его помощников поссорить с кем-либо Церковь. «Мы хотим рассказать Н. С. Хрущёву, что такая пропаганда имеет место на местах со стороны некоторых органов власти, а также со стороны печатных органов». В связи с этим митрополит Николай сказал, что они хотят выяснить у Хрущёва, изменилось ли отношение государства к религии после XXI съезда партии443, и рассказать об услышанном после приёма верующим. «Мы считаем, – продолжал митрополит Николай, – что после съезда наступил период «холодной войны» по отношению к Церкви»444. Подводя итоги этой продолжительной встречи со священноначалием Московской Патриархии, Карпов ещё раз подчеркнул, что «с нашей точки зрения в этих вопросах нет вопроса для постановки в правительстве»445. Таким образом, все попытки патриарха Алексия I и его ближайшего помощника митрополита Николая организовать встречу с Хрущёвым закончились неудачей446.
Важно отметить, что первосвятитель, не желая быть ликвидатором Церкви, заявил о своей возможной отставке. Митрополит Николай, начиная с № 11 «Журнала Московской Патриархии», запретил печатать свои проповеди447.
В декабре, так же как и в предыдущие встречи, Карпов попросил патриарха и митрополита в каждом конкретном случае присылать в Совет материалы тех газет и журналов, которые в своих публикациях допускают оскорбления духовенства и верующих, чтобы Совет по делам РПЦ через правительственные инстанции мог принимать меры для исправления ошибок. Одновременно Карпов пообещал, что Совет даст указания своим уполномоченным, чтобы они занимались рассмотрением просьб духовенства по вопросу помещения в печати «неправдивых материалов».
По справедливому замечанию Т. Г. Чумаченко, несмотря на действительно имевшие место указания редакциям о недопустимости оскорбительных выпадов в адрес духовенства и верующих, материалы такого характера прочно и надолго вошли в пропагандистский арсенал органов печати448.
Вопреки отмеченной позиции Совета по делам РПЦ патриарх продолжал настаивать на встрече с Н. С. Хрущёвым. 26 декабря 1959 г. Алексий I через Совет вновь обратился с письмом к главе Советского правительства, в котором просил принять его и митрополита Николая «для доклада о церковных делах... если возможно, до Нового года, или же в первые дни Нового года до нашего праздника Рождества Христова»449. Приём так и не состоялся.
9 января 1960 г. было принято постановление ЦК КПСС «О задачах партийной пропаганды в современных условиях», призывавшее партийные организации и их руководителей активно бороться с пассивной позицией в рядах коммунистов по отношению к враждебной марксизму-ленинизму религиозной идеологией. Этот документ послужил новым толчком для повсеместного развёртывания пропагандистской антирелигиозной кампании, которая проводилась не только в новых политических условиях, но и уже на новой идеологической основе. Если в 1920–1930-е гг. отношение к Церкви определялось на базе видения её в качестве «классового врага», а борьба с ней рассматривалась как составная часть борьбы за социализм, то в послевоенные годы этот образ Церкви в основном был преодолен. На рубеже 1950–1960-х гг. ему на смену пришло определение Церкви как реакционного, идеологически чуждого социализму и коммунизму явления.
В ходе кампании заметно усилились и умножились акции, направленные против почитания верующими святых мощей. На киноэкраны страны выпустили фильм «Правда о мощах», основанный на материалах старой хроники вскрытия мощей в 1918–1920 гг. Сведения о вскрытиях мощей в первые годы советской власти также послужили основой для целой серии новых «противомощейных статей и брошюр». Так, в серии «Научно-популярная библиотека по атеизму» массовым тиражом в 100 тыс. экземпляров была издана брошюра «О святых мощах». Первый её раздел носил весьма примечательное название – «"Святые» мощи и благочестивая спекуляция». Автор этого раздела М. Долгинов уверял своих читателей, что нетленность останков ряда святых является результатом «мошеннических проделок церковников с мощами для наживы и удержания в своих сетях суеверных людей», и призывал к изъятию останков святых, которые ещё находились в православных церквах и монастырях. «Святым мощам» место лишь в музеях, рядом с первобытными орудиями труда и древнегреческими мумиями» 450.
В 1961 г. под надуманным предлогом аварийного состояния ряда зданий и пещер вторично была упразднена (первый раз – в 1929 г., возобновлена в 1941 г.) колыбель христианства на Руси – Киево-Печерская лавра. Вся территория монастыря была объявлена государственным историко-культурным заповедником. Примечательно, что отличившийся в этой акции местный партийный работник И. И. Бражник за «особую лихость» был вскоре взят в отдел пропаганды ЦК КПСС на должность инструктора, курировавшего религиозные вопросы451. Следовательно, для Церкви вновь оказались утраченными покоившиеся в Ближних и Дальних пещерах этой обители мощи 122 подвижников452, среди которых находились останки Нестора-летописца и былинного богатыря Ильи Муромца, а сами пещеры были закрыты на «реставрацию». Когда в 1965 г. возобновился доступ посетителей в Ближние пещеры лавры, над раками преподобных уже не горели лампады и были сняты иконы. В погребальные локулы453 были вмонтированы электрические лампы. Сотрудники музея, которые стали водить по пещерам туристов, рассказывали истории о монахах-обманщиках, подливавших в блюда обыкновенное масло с ароматическими добавками и выдававших это простому народу за истечение мира из четырёх глав печерских святых. Таким образом власти пытались создать в пещерах у мощей святых «научную» и музейную атмосферу454.
С началом хрущёвских гонений на Церковь мощи Тихона Задонского вновь оказались в запасниках Орловского краеведческого музея455. В 1964 г. местной властью г. Чернигова были конфискованы мощи Феодосия Черниговского, которые в ходе этой акции были вынесены из алтаря собора самими священнослужителями456.
Следует отметить, что, несмотря на несколько описанных случаев повторной – после первых лет советской власти – конфискации святых мощей, эти акции не переросли в новую масштабную кампанию, подобную «мощейной» эпопее 1918–1920 гг. Антимощейные акции не составляли самостоятельного направления в ходе хрущевских гонений на Церковь 1958–1964 гг., а были их частью и при этом не самой главной, выступая лишь одним из элементов антирелигиозной пропагандистской кампании.
Вслед за снятием Н. С. Хрущёва с занимаемых им постов на Пленуме ЦК КПСС 14 октября 1964 г. последовало смягчение официальной политики в отношении религиозных организаций. Новое руководство стремилось продемонстрировать отход от одиозных форм «хрущёвского» курса, вызывавших раздражение среди значительной части населения. К тому же откровенные гонения на Церковь не принесли желаемых результатов. «Хрущёвская» кампания противопоставляла верующих и советскую политическую систему вместо того, чтобы обратить людей в атеистов; загоняла религиозную жизнь в подполье, что было для режима опаснее, чем открытая религиозность; привлекла симпатии многих неверующих людей к страданиям верующих и пробудила интерес мировой общественности к положению религиозных организаций в Советском Союзе. К тому же государство не могло обойтись без Церкви в решении ряда важных внешнеполитических вопросов, например, в диалоге с христианскими объединениями западных стран для поиска путей смягчения последствий «холодной» войны и т. п.457 Безусловно, Московская Патриархия понесла тяжёлые потери. За период антицерковной кампании с 1958 по 1964 г. количество храмов и молитвенных домов РПЦ на территории СССР сократилось458 с 13414 до 7551, монастырей – с 56 до 16, духовных семинарий – с 8 до 3; снизились и церковные доходы.
Прекращение открытых преследований верующих вызвало уже в 1965–1967 гг. рост количества совершений церковных обрядов по всей стране, а следовательно, и доходов. За 1965 г. доходы Московской Патриархии выросли на 5 млн. и достигли 90 млн. рублей459. Церкви также удалось сохранить почти все мощи русских святых, которые были возвращены ей в недолгий период послевоенной сталинской религиозной «оттепели». Несмотря на «антимощейные» выступления в партийной и советской печати, массовое паломничество к этим святыням заметно не уменьшилось. Таким образом, Русская Православная Церковь выстояла и на этот раз и тем самым доказала бесперспективность попыток её уничтожения путём тотального наступления, включая подрыв её материальной базы и новую пропагандистскую антирелигиозную кампанию.
3. Второе обретение православных святынь
В марте 1985 г. генеральным секретарем ЦК КПСС стал М. С. Горбачёв, и уже в первый год его руководства страной проявились реформистские тенденции, которые, правда, ещё не коснулись религиозной политики. Примечательно, что направленное Горбачёву 17 декабря 1985 г. письмо митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Ридигера), в котором был поставлен вопрос «о пересмотре существующих республиканских законодательств в отношении религиозных объединений, которые устарели и не отвечают новым реальностям, сложившимся в нашем обществе и государстве», осталось по существу без ответа.
Программа коммунистической партии, принятая на XXVII съезде, состоявшемся в феврале 1986 г., хотя и провозгласила – вместо устаревших положений о построении коммунизма – курс на совершенствование социализма, была составлена в старом атеистическом духе. На съезде нередко звучали высказывания о недопустимости примиренчества по отношению к религии. В отчётном докладе ЦК КПСС съезду Горбачёв заявил, что «застой в таком главном деле, как нравственное, атеистическое воспитание, просто нетерпим»460.
В это же время местные партийные и государственные работники продолжали использовать методы административного воздействия на религиозные объединения. К. М. Харчев, вступивший в ноябре 1984 г. – вместо вышедшего на пенсию В. А. Куроедова – в должность председателя Совета по делам религий при Совете Министров СССР461, первоначально стал проводить более жёсткую политику в отношении Церкви, чем его предшественник. Именно Харчеву принадлежала идея поручить партийным комитетам подбор и воспитание священнослужителей. В итоге Церковь должна была обновляться таким образом, чтобы её служители одновременно с верой в Бога верили и в коммунизм. Перед Советом по делам религий Харчев поставил задачу активизировать работу по дальнейшему ограничению деятельности религиозных организаций, в частности, сокращению количества действовавших храмов462.
В январе 1987 г. на очередном пленуме ЦК КПСС М. С. Горбачёв изложил новую идеологию и стратегию реформ. Вместо «ускорения социально-экономического развития страны» была выдвинута задача коренной перестройки общественного строя, предусматривавшая политику «гласности». Средствам массовой информации было позволено начать широкую кампанию критики существующего общества и его истории под лозунгом «возвращения к ленинским нормам». Журналисты сначала робко, а затем всё интенсивнее стали критиковать историю Советского государства. Одной из самых популярных тем средств массовой информации становятся репрессии в годы сталинского режима. Среди жертв политических репрессий стали упоминаться и священнослужители. Одновременно с этим в печати появились публикации, авторы которых в стремлении к духовному и нравственному возрождению общества возлагали надежду на Православную Церковь463. Церковные деятели получили наконец доступ к средствам массовой информации, на радио и телевидение, стали участвовать в публичных дискуссиях о нравственном состоянии общества и путях его оздоровления, культурном наследии, проблемах сохранения мира, национальном вопросе. Священноначалие и рядовые пастыри начали встречаться с общественностью в клубах, домах культуры, их приглашали в институты и школы. Подобные встречи и публикации, появившиеся в канун 1000-летия Крещения Руси, свидетельствовали о назревшей в обществе потребности в пересмотре политики советского руководства по отношению к Русской Православной Церкви и другим традиционным конфессиям.
С 1987 г. можно проследить постепенное смягчение позиции Совета по делам религий. Совет предлагал руководству страны «наряду с всемерным усилением атеистического воспитания не обострять отношений с церковью» и с этой целью пересмотреть законодательство о культах, т. е. признать за религиозными объединениями право юридического лица и ведения религиозной пропаганды, за родителями – право на воспитание детей в религиозном духе, а за верующими – право на совершение религиозных обрядов на дому и в больнице464. С сентября 1987 г. впервые после середины 1950-х гг. начало заметно расти количество православных приходов. Аппарат Совета на местах получил указание принять меры по устранению нарушений при рассмотрении заявлений верующих граждан о регистрации религиозных объединений, которые необоснованно отклонялись местными органами власти465. В результате в 1988 г. было открыто уже около тысячи православных храмов466. В то же время сотни религиозных обществ, несмотря на желание узаконить свою деятельность, в тот период всё же не регистрировались органами власти. В 1985 г. в РСФСР467 было 1432 таких общества, а в 1990 г. – 1127. Таким образом, до подлинной религиозной свободы было ещё далеко.
Религиозная ситуация в стране во второй половине 1980-х гг. в целом реалистично была охарактеризована в докладе председателя Совета по делам религий К. М. Харчева для преподавателей Высшей партийной школы в марте 1988 г.: «В настоящее время в Советском Союзе тенденции к снижению религиозности нет. Каждый год производится миллион отпеваний, это 20–30 % покойников, а отпевание, по моему мнению, – наиболее достоверный показатель религиозности, так как при жизни человек врал из-за боязни потерять работу. 30% младенцев крестят. Раньше была практика: при крещении требовать паспорт. Это давало возможность партийным работникам находить крещеных по паспортным данным и административными методами воздействовать на верующих. Эта практика предъявления паспортов в церкви не согласуется даже с законодательством 1929 г. ... Сейчас практику предъявления паспортов в церкви по нашей инициативе отменили»468.
В начале 1988 г. Совет по делам религий по просьбе Московской Патриархии вошёл с ходатайством в правительство СССР о принятии законодательных мер, запрещающих производство с целью последующей реализации церковной утвари и предметов религиозного культа в рамках разрешённой законом кооперативной и индивидуальной трудовой деятельности. На мартовском заседании 1988 г. Совет по делам религий разрешил увеличить тираж религиозных изданий, в том числе настольного календаря Русской Православной Церкви до 180 тыс., а Богословских трудов – до 15 тыс. экземпляров469.
В то же время руководство Совета опасалось осложнения внутриполитической ситуации из-за торжеств по случаю 1000-летия Крещения Руси. Поэтому в марте 1988 г. Харчев дал указание уполномоченным Совета по делам религий вести профилактическую работу с «экстремистки настроенными» верующими.
Следует особо отметить, что ещё за семь лет до праздничных торжеств, в 1981 г., Священным Синодом была образована юбилейная комиссия под председательством патриарха Пимена (Извекова) для координации церковной деятельности, связанной с подготовкой юбилея. Руководство Совета по делам религий заявило этой комиссии, что празднование 1000-летия Крещения Руси – это только внутренний церковный юбилей. В связи с предстоящим 1000-летием Крещения Руси патриарх и Синод обратились в советское правительство с просьбой передать РПЦ один из монастырей Москвы для устройства в нём и на примыкающем к нему участке церковно-административного центра. Хотя решение передать Церкви Свято-Данилов монастырь было принято ещё при Л. И. Брежневе, официальная передача состоялась только в мае 1983 г. Монастырские храмы и строения находились в разрушенном состоянии, до передачи Московской Патриархии они использовались в промышленных целях, ещё ранее в монастыре находилась детская пересыльная тюрьма. В воссозданной обители развернулись реставрационные и строительные работы, средства на которые жертвовали православные верующие из всех епархий. Восстановление монастыря в столице России священноначалие стремилось приурочить к юбилейным торжествам и поэтому рассматривало как дело исключительной важности для Церкви. Однако в 1984 г. власти попытались воспрепятствовать созданию монашеской общины в монастыре, настаивая на том, что он передан РПЦ лишь под административные учреждения Московской Патриархии. Священноначалию Московской Патриархии удалось всё же отстоять возрождавшуюся обитель470.
В 1984 г. родственники скончавшегося историка М. М. Успенского передали в этот монастырь главу и часть мощей Саввы Сторожевского. Их более 50 лет тайно хранил с большим риском для себя и своей семьи М. М. Успенский, бывший в 1920-е гг. сотрудником Государственного исторического музея и членом комиссии по охране памятников культуры Московской области. Вначале он хранил мощи дома, а в дальнейшем, уложив их в полотняный мешочек и специальный сосуд с плотной крышкой, зарыл в своём саду на окраине Звенигорода. После пожара, уничтожившего дачу, он перевёз мощи в свою московскую квартиру. Незадолго до смерти Успенский, беспокоясь о судьбе мощей, обращался к эконому Троице-Сергиевой лавры с вопросом, как быть с мощами. Возвращённые его родными мощи Саввы Сторожевского были помещены в Покровский храм Данилова монастыря, в котором совершались постриги насельников обители471. Это было первое возвращение мощей в ходе начавшейся церковной подготовки к празднованию 1000-летия Крещения Руси472.
В начале мая 1988 г. Совет сообщал ЦК КПСС о религиозной ситуации в стране накануне юбилея. Харчев отмечал, что большинство верующих граждан СССР поддерживает курс на обновление всех сторон жизни советского общества. Подготовка к юбилею оживила жизнь РПЦ, что проявилось в укреплении её организационных структур, увеличении расходов на ремонтно-восстановительные работы, постановке вопросов об открытии новых молитвенных и хозяйственных помещений, росте тиражей религиозных изданий. В культовой практике было заметно усиление торжественности богослужений, стремление подчеркнуть приоритет Церкви в формировании морально-нравственных ценностей, представить её неотъемлемой частью социалистического общества, необходимым элементом национальной культуры и государственности473.
Важнейшей вехой в изменении государственно-церковных отношений стало празднование 1000-летия Крещения Руси, превратившееся в событие общенародного характера. По инициативе Харчева в преддверии торжеств 29 апреля 1988 г. в Кремле состоялась встреча М. С. Горбачёва с патриархом Пименом (Извековым) и членами Священного Синода, на которой было принято решение отмечать 1000-летие Крещения Руси не только как церковный, но и как общественно значимый юбилей. На официальное приглашение патриарха присутствовать на торжествах Горбачёв ответил согласием, заявив, что Крещение Руси – «это знаменательная веха на многовековом пути развития отечественной истории, культуры, русской государственности». Генеральный секретарь пообещал провести отмену всех дискриминационных по отношению к духовенству и верующим актов и законов. Патриарху также удалось получить согласие Горбачева на открытие новых церквей, монастырей и духовных учебных заведений, увеличение тиражей церковных изданий и т. д.474
Еще до официального начала юбилейных торжеств Русской Православной Церкви были возвращены Введенская Оптина пустынь, Толгский монастырь, некогда отобранные у неё святыни стали возвращаться в храмы и монастыри, начался процесс передачи находившихся в музейных собраниях страны мощей святых. В числе первых из возвращённых мощей святых были останки святителя Феодосия Черниговского, преподобного Феодосия Тотемского, святителя Питирима Тамбовского 475.
29 апреля 1988 г. состоялся официальный акт передачи мощей Феодосия Тотемского из Вологодского художественно-исторического и архитектурного музея-заповедника Вологодской епархии. С речью на церемонии выступил архиепископ Вологодский и Великоустюжский Михаил (Мудьюгин), который рассказал о жизни преподобного Феодосия и поблагодарил сотрудников музея за сохранение национальных святынь. В запасниках музея мощи Феодосия сохранялись в колоде, т. е. в гробу, который был выдолблен из цельного куска дерева, и представляли собой останки человека со скрещенными на груди руками. По оценке сотрудников музея, мощи преподобного сохранились «полуистленными», т. е. сохранились частично, включая мышечные ткани и кожные покровы, потемневшие от времени.
Согласно требованию местного уполномоченного Совета по делам религий, перенос мощей был осуществлен «без особого афиширования». После официальной передачи гроб с мощами святого был покрыт пеленой и погружен в автобус, который перевез их в Лазаревскую церковь Вологды. То, что мощи Феодосия Тотемского, небесного покровителя города Тотьмы, были возвращены в один из храмов Вологды, а не Тотьмы, объясняется следующим. В Тотьме, насчитывавшей до 1917 г. 12 православных храмов, к апрелю 1988 г. не было ни одной действующей церкви. Лишь в сентябре 1994 г., когда в городе был восстановлен Троицкий храм, по благословению епископа Вологодского и Великоустюжского Максимилиана (Лазаренко) состоялось перенесение мощей святого в эту Тотемскую церковь, которое на этот раз носило торжественный характер476.
29 мая 1988 г. в Оружейной палате Кремля состоялась торжественная церемония передачи РПЦ в лице её иерархов православных святынь, хранившихся в кремлёвских музеях, и в их числе мощей некоторых святых – десницы апостола Андрея Первозванного, главы святителя Иоанна Златоуста, частиц мощей равноапостольного князя Владимира, святого князя Феодора Черниговского и святителя Московского Петра. За несколько дней до начала юбилейных торжеств, прошедших с 5 по 12 июня 1988 г., была возвращена часть Киево-Печерской лавры с Дальними пещерами, в которых покоились мощи 45 киевских святых477.
Сразу же после окончания торжеств 18 июня 1988 г. мощи Тихона Задонского были перенесены из запасников Орловского краеведческого музея в кафедральный собор во имя Ахтырской Божией матери478, а 23 июня состоялась передача мощей святителя Питирима Тамбовского местной епархии. Примечательно, что мощи святителя Питирима, в отличие от многих подобных православных святынь, уничтоженных или вывезенных в Москву на выставку в музей Народного комиссариата здравоохранения, а также в Музей атеизма в Ленинград, были оставлены в кафедральном Спасо-Преображенском соборе Тамбова, закрытом в 1929 г. и тогда же преобразованном в краеведческий музей. Еще в начале 1988 г. в Покровский собор Тамбова была передана одна из реликвий, связанных с именем святителя Питирима: резной деревянный гроб, в котором покоились останки епископа. Вскоре за возвращением гроба последовало ходатайство верующих Тамбова и правящего архиерея о возвращении и мощей святителя Питирима, а также его личных вещей: ризы из персидской ткани, знаков епископского отличия – мантии и панагии, покровцев. После передачи мощей святителя Питирима РПЦ местом их временного пребывания стал Покровский храм Тамбова479.
В июле 1988 г., вскоре после окончания торжеств 1000-летия Крещения Руси, Владимирское епархиальное управление во главе с епископом Валентином (Мищуком) поставило перед руководством Муромского краеведческого музея вопрос о передаче мощей святых благоверных князей Муромских – Константина, Михаила, Феодора, а также Петра и Февронии, праведной Иулиании Лазаревской. После согласования этого вопроса договаривавшимися сторонами 20 января 1989 г. был подписан «Акт о передаче рак с мощами Муромских святых Муромскому Благовещенскому собору». Примечательно, что, согласно воспоминаниям секретаря Владимирского епархиального управления протоиерея Георгия Горбачука, запасник музея, где хранились мощи, представлял собой нечто вроде дровяного сарая, где лежали ломаные стулья, всякая ветошь и т. д. Все было покрыто толстым слоем грязи. Мощи святых Петра и Февронии лежали на полу, в небольшом, наподобие детского гроба, деревянном ящике. Рака с мощами князей Константина, Михаила и Феодора стояла рядом. Крышки на ней не было, всё было засыпано мусором. Вероятно, со времени изъятия святых мощей у Церкви никто ими больше не занимался, так как в гробнице лежали ветхие старинные покровы, а на главах святых – выцветшие расшитые шапочки. Неподалеку стояла и гробница праведной Иулиании Лазаревской. 29 января 1989 г. рака с мощами на платформе машины была доставлена в Благовещенский собор мужского монастыря г. Мурома. Следует отметить, что устраивать торжественное шествие по городу духовенству и верующим местные власти не рекомендовали, так как времена идеологического монополизма ещё не окончились.
В сентябре 1985 г. секретариат ЦК КПСС одобрил записку отделов пропаганды и внешнеполитической пропаганды ЦК «О противодействии зарубежной клерикальной пропаганде в связи с 1000-летием введения христианства на Руси», постановив опубликовать её в информационном бюллетене ЦК. В записке давалась весьма жёсткая оценка подготовки к празднованию предстоящего юбилея: «Церковный юбилей противник пытается использовать для новых идеологических диверсий против нашей страны, враждебных нападок на советский строй, внутреннюю и внешнюю политику КПСС и советского государства. Партийным комитетам, советским органам, общественным организациям, средствам массовой информации, научным, культурно-просветительским учреждениям необходимо активизировать работу по противодействию попыткам противника использовать юбилей в антисоветских целях. При этом в публикациях, произведениях литературы и искусства, устной пропаганде следует избегать ажиотажа, сенсаций, чрезмерного увлечения темой «тысячелетия», которое может вызвать повышенный интерес к юбилею и, по существу, превратиться в его рекламу. Главная задача заключается в том, чтобы повысить эффективность атеистической работы, углубить её политическое содержание, придать наступательный характер атеистической пропаганде»480.
Вплоть до начала торжеств в связи с 1000-летием Крещения Руси массовыми тиражами продолжала выходить атеистическая литература, в которой особое место занимали статьи, брошюры и книги, имевшие задачей «разоблачение измышлений буржуазных и клерикально-националистических центров и организаций, использующих тематику христианизации Руси в политических целях для активизации антисоветской пропаганды». Авторы этих изданий стремились всячески уменьшить заслуги Православной Церкви в развитии русской культуры и государственности и доказать, что приближающийся юбилей имеет ограниченное, сугубо церковное значение481. Так, в рецензии на монографию Л. Я. Резникова «Валаам: кризис аскетизма» сотрудник Государственного музея истории религии и атеизма Г. Г. Прошин писал, что содержащаяся в этой книге критическая оценка деятельности монастыря актуальна в связи тем, что «в преддверии тысячелетия принятия христианства на Руси богословско-церковные круги Московской патриархии пытаются использовать эту дату для прославления православия и создания ему репутации социально-прогрессивной роли»482.
3 июня 1989 г. останки являющегося по давней традиции небесным покровителем города на Неве святого благоверного князя Александра Невского, долгие годы находившиеся в Музее истории религии и атеизма в Ленинграде, были торжественно перевезены из музея в Троицкий собор Александро-Невской лавры. В отличие от описанных передач мощей по существу это было первое возвращение Церкви православной святыни, прошедшее (разумеется, с ведома местных властей) не только как церковное, но и как общественно значимое событие483.
На таком же уровне состоялось и возвращение мощей святителя Митрофана Воронежского в сентябре 1989 г. Так, о предстоявших торжествах, связанных с передачей Церкви мощей этого святого, местное телевидение и радио объявило заранее и, таким образом, верующие всей епархии могли участвовать в этом знаменательном событии. 16 сентября у кафедрального Покровского собора Воронежа раку с мощами встречали крестным ходом верующие. Дорога была устлана живыми цветами, несколько тысяч человек во главе с местным духовенством с зажжёнными свечами ожидали православную святыню. Раку с мощами святителя Митрофана торжественно установили в Покровском кафедральном соборе Воронежа.
11 апреля 1989 г. из Краеведческого музея г. Свердловска епархии были возвращены мощи праведного Симеона Верхотурского. Всё время, пока для мощей готовилось достойное место, они хранились в келье архиепископа Мелхиседека (Лебедева). 25 мая 1989 г. мощи Симеона Верхотурского торжественно, при огромном стечении верующих, были внесены в храм Всемилостивого Спаса в Свердловске484.
В апреле 1989 г. мощи Соловецких преподобных Зосимы, Савватия и Германа, с 1946 г. хранившиеся в Государственном музее истории религии и атеизма в Ленинграде, были предъявлены церковной комиссии во главе с митрополитом Ленинградским и Новгородским Алексием II (Ридигером). 16 июня 1990 г. состоялось торжественная передача Церкви останков преподобных Зосимы, Савватия и Германа Соловецких, которые временно были помещены в Троицком соборе Александро-Невской лавры485.
В 1990 г. Костромской епархии из музея г. Юрьевца были возвращены мощи Макария Унженского и Желтоводского486, а Ярославской епархии – мощи святых Федора, Давида и Константина487.
2 сентября 1990 г. в г. Иркутск были доставлены мощи святителя Иннокентия, основавшего в 1727 г. Иркутскую епархию. Деревянный гроб с мощами был установлен в Знаменском соборе города. Спустя месяц после этого местный краеведческий музей передал Иркутской епархии плащаницы из раки святого и его архиерейское облачение. Эти одежды святителя Иннокентия были обнаружены в запасниках музея в юбилейный год 1000-летия Крещения Руси в связи с открытием выставки, посвящённой церковно-прикладному декоративному искусству488. В декабре 1990 г. мощи новгородских святых – преподобного Антония Римлянина, князя Владимира Ярославича, княгини Анны Ярославны и архиепископа Ильи-Иоанна – были возвращены епархии489.
Изменение формы возвращения мощей святых Церкви – оповещение об этом акте через средства массовой информации, проведение многолюдных крестных ходов и других мероприятий – связана с тем, что после празднования юбилея наметившиеся ранее положительные сдвиги во взаимоотношениях Церкви и государства приобретали реальные черты. Так, в 1989 г. государственно-церковные отношения перестали быть в сфере компетенции отдела пропаганды ЦК КПСС и перешли в ведение отдела административных органов, и, следовательно, заметно менялась модель этих отношений, сформировавшаяся в первые годы советской власти.
Если в 1988 г. было зарегистрировано 809 новых общин Русской Православной Церкви, то в 1989 г. – уже 2564.490 В 1989 г. стала выходить газета «Московский церковный вестник», а затем – антисектантский журнал «Прозрение» и церковно-археологический журнал «Светильник». В том же 1989 г. начали открываться новые семинарии, а затем – духовные академии, появились школы нового типа – духовные училища с двух- и трёхлетним образованием. Тогда же впервые появилась возможность получения церковными учебными заведениями, в которых к тому времени заметно выросло число учащихся, государственных лицензий491.
В 1989 г. РПЦ отмечала новый юбилей – 400-летие учреждения патриаршества. В связи с этим юбилеем с 9 по 11 октября в Даниловом монастыре заседал Архиерейский Собор, который заявил о необходимости внесения в подготавливаемый по указанию советского руководства закон «О свободе совести и религиозных организаций в СССР» следующих положений: «1) юридическое признание Церкви как единой религиозной организации и уравнение её в правах с другими общественными организациями; 2) предоставление равных прав для религиозного и атеистического обучения, воспитания и пропаганды; 3) предоставление возможности широко и многообразно осуществлять дела милосердия и благотворительности; 4) свободное издание и распространение религиозной литературы; 5) доступ Церкви к средствам массовой информации; 6) отмена дискриминационного налогообложения и уравнение в этом отношении духовенства и церковных работников со всеми советскими гражданами»492.
В июле 1990 г. рассмотрение религиозных вопросов было поручено вновь образованному постоянному комитету Верховного Совета РСФСР по вопросам свободы совести, вероисповеданиям, милосердия и благотворительности, в значительной степени состоявшему из представителей различных конфессий. По инициативе этого комитета, возглавляемого православным священником В. Полосиным, был упразднён Совет по делам религий при Совете Министров РСФСР493.
1 октября 1990 г. Верховный Совет СССР принял закон о свободе совести и религиозных организаций, утвердивший за отдельными приходами, церковными учреждениями, в том числе и Патриархией, права юридического лица. У РПЦ появилась возможность защищать свои права в судебном порядке, иметь в собственности недвижимость, пользоваться средствами массовой информации, участвовать в общественной жизни. Статья 6 нового закона, хотя и подтверждала принцип отделения школы от церкви, тем не менее открывала юридическую возможность для религиозного обучения детей. Закон позволял участвовать военнослужащим в богослужениях в свободное время, а также совершать «религиозные обряды» в больницах, госпиталях, домах для престарелых, в тюрьмах и лагерях, причём администрациям этих учреждений предписывалось оказывать содействие в приглашении священнослужителей. Новый закон фактически разрушил советскую систему контроля за религиозными организациями, поскольку предусматривал лишение союзного Совета по делам религий властных полномочий и превращение его в информационный, консультативный и экспертный центр494. Следует отметить, что в условиях нарастания этих тенденций ещё до своего упразднения союзный Совет по делам религий оказывал всё меньшее воздействие на церковную политику как в стране в целом, так и в её регионах.
Спустя месяц после издания союзного закона был принят и российский закон «О свободе вероисповеданий». Этот закон не предусматривал правительственного учреждения, подобного Совету по делам религий, вместо него в Верховном Совете РСФСР была образована Комиссия по свободе совести и вероисповеданиям. Законом допускалось преподавание вероучения на факультативной основе в любых учебных заведениях, отменялись многие ограничения на культовую, социальную, производственно-хозяйственную деятельность религиозных объединений, упрощалась процедура регистрации их уставов, за ними признавались права юридического лица и собственности, на всех работающих в религиозных организациях распространялись положения трудового законодательства и социального страхования495.
Во исполнение закона СССР «О свободе совести и религиозных организаций» 26 апреля 1991 г. было принято положение о союзном Совете по делам религий, лишавшее его всех распорядительных и контрольных функций. Правительство также упразднило институт уполномоченных Совета в союзных и автономных республиках, областях и краях. С распадом СССР и образованием СНГ в декабре 1991 г. Совет по делам религий был окончательно упразднён. 4 сентября 1991 г. был ликвидирован и 4-й («церковный») отдел 5-го управления КГБ 496.
Таким образом, в период перестройки конца 1980 – начала 1990-х гг. произошли радикальные перемены в правовом статусе Русской Православной Церкви, которая постепенно освобождалась из-под жёсткого контроля различных органов Советского государства и приобретала самостоятельность, росли её влияние и авторитет в сфере как государственной, так и общественной. Так, уже в 1990 г. большинство населения Советского Союза выступало за расширение участия Церкви во всех сферах жизни общества.
Эти процессы шли параллельно с «религиозным возрождением», бурным ростом числа верующих. Так, по результатам опроса, проведенного в 1991 г. в РСФСР на базе информационной сети ВЦИОМ, доля православных верующих за последние два года увеличилась вдвое и составила 38%. С ростом числа верующих стремительно росла и численность различных структур Русской Православной Церкви. За пять лет – с 1985 по 1990 г. – открылось 3402 православных прихода (рост на 49%) и 40 монастырей (их число достигло 57). Ко времени распада СССР осенью 1991 г. в 93 епархиях Московского Патриархата действовало более 12 тыс. приходов, богослужения в них совершали около 10 тыс. священнослужителей, существовало 117 монастырей497.
Отмеченные благоприятные изменения во внешних условиях жизнедеятельности Церкви не могли не сказаться на процессе второго обретения мощей русских святых. Однако важно отметить, что следы многих мощей, казалось, были полностью утеряны. О местонахождении их ходили самые различные слухи и легенды. О некоторых мощах, например, верующие рассказывали, что они, будучи вовремя подменёнными, так и не попали в руки воинствующих безбожников, но спрятаны или находятся у надёжных людей. Об останках преподобного Серафима Саровского говорили, будто бы они чудесным образом исчезли в 1921 г. при перевозке их местными властями из Сарова в Темников498. В действительности 16 августа 1921 г. в г. Темникове Тамбовской области в присутствии членов местного уездного исполкома Советов и Саровской коммунистической ячейки крышка раки была опущена и заперта на внутренний замок – совершилось так называемое закрытие мощей 499. Таким образом, в этот день у православных верующих была отнята одна из самых почитаемых ими святынь, и, казалось бы, мощи Серафима Саровского безвозвратно утрачены500.
В конце 1990 г. неожиданно они были обнаружены в запасниках Государственного музея истории религии и атеизма, размещавшегося в помещении Казанского собора в Ленинграде. Ни в одной из описей они не значились, и казалось, что из запасников этого атеистического музея Церкви возвращены все хранившиеся мощи православных святых, привезенные в город на Неве в годы «воинствующего безбожия», а также после закрытия Центрального атеистического музея в Москве. Примечательно, что член церковной комиссии по возвращению святых мощей епископ Истринский Арсений (Епифанов) официально сообщил руководству Московской Патриархии, что в фондах музея мощей больше нет, кроме частиц в иконах, которые также предполагается возвратить в храмы. Однако некоторое время спустя директор Музея истории религии и атеизма С. А. Кучинский сообщил владыке Арсению о том, что после решения о возвращении Церкви Казанского собора, в котором размещался музей, началось освобождение запасников, в одном из которых среди гобеленов были найдены завернутые в рогожу останки, по-видимому, какого-то святого. Когда рогожу развернули, увидели мощи с надетыми на руки рукавичками. На одной было вышито: «Преподобне отче Серафиме», на другой: «Моли Бога о нас». Пока можно было лишь предположить, что найдены мощи Серафима Саровского501.
Патриарх Алексий II, получив сообщение об этом, направил 25 декабря 1990 г. комиссию для освидетельствования обнаруженных мощей. Комиссия, в которую входили епископ Тамбовский и Мичуринский Евгений (Ждан) и епископ Истринский Арсений (Епифанов), имела в своём распоряжении копии материалов о вскрытии и освидетельствовании мощей преподобного Серафима Саровского в Саровском монастыре Темниковского уезда Тамбовской губернии 17 декабря 1920 г. Особое значение для работы комиссии имел акт закрытия мощей 16 августа 1921 г. Помимо содержащихся в акте сведений о внешних обстоятельствах этого события в нём также указывалось расположение всех частей останков святого; описывались вата, в которую заворачивали мощи, белые шелковые варежки и такие же туфли, подушечка зеленого шелка, куколь с круглым отверстием в середине, медный крест с цепочкой и ещё целых ряд деталей, которые позволяли безошибочно идентифицировать мощи. Комиссия, освидетельствовавшая останки в запасниках музея, доложила патриарху, что, согласно акта закрытия мощей Серафима Саровского в 1921 г., до наших дней сохранились практически все их части. После этого начались приготовления к официальной передаче мощей Церкви502.
С 25 декабря 1990 г. (дня освидетельствования мощей) до 10 января 1991 г. были подготовлены все необходимые для этого документы, в художественных мастерских Московской Патриархии изготовлена бронзовая рака и сшито новое облачение для мощей Серафима Саровского. 11 января патриарх и директор музея подписали акт передачи мощей Русской Православной Церкви. После этого мощи святого на убранной ковром и украшенной цветами машине были доставлены в Троицкий собор Александро-Невской лавры, где их ожидало духовенство и множество верующих. Следует отметить, что всё время пребывания мощей в этом соборе – вплоть до 6 февраля – с утра до вечера он был наполнен народом: люди шли поклониться мощам святого. Перенесение мощей на Московский вокзал 6 февраля для перевоза их в Москву, так же как и встреча их в столице, сопровождалось многолюдными крестными ходами503.
После почти полугодового пребывания в столице, где мощи находились в Богоявленском патриаршем соборе, рака с мощами, установленная на микроавтобусе, отправилась в свой поистине триумфальный путь по России в Дивеево. Множество людей выходили на дорогу, встречая процессию и приветствуя крестный ход. Согласно сообщениям церковной печати, в некоторых городах их жители стояли сплошной стеной вдоль обочин на протяжении всего пути процессии, например, в Нижнем Новгороде – на протяжении 15 километров, вплоть до границы города. Первые такие группы крестный ход встретил на своём пути ещё в черте Москвы504. Десять дней продолжался беспримерный в новейшей истории России крестный ход, сопровождавшийся ежедневными неоднократными богослужениями. Это было первое общенародное православное торжество такого масштаба после 70 лет государственного атеизма. Оно свидетельствовало о том, что празднование 1000-летия Крещения Руси на фоне перестройки, вскрывшей пороки существующего режима, совершило переворот в восприятии Церкви большинством народа. Церковь вышла из своеобразного гетто и в сознании значительной части общества стала тем, чем она была в действительности со времён святого равноапостольного князя Владимира – единственной надежной духовной опорой существования русского народа.
К духовному возрождению народа на примере жизни русских святых неоднократно призывал патриарх в своих проповедях во время перенесения мощей преподобного Серафима из Москвы в Дивеево. Так, в слове, произнесённом на паперти Успенского собора во Владимире 24 июля 1991 г., Алексий II отмечал, что «мы живем в неспокойное время, когда нам нужно учиться терпимости друг ко другу, миру, согласию, добру. Всему этому примером своей жизни учил преподобный Серафим Саровский»505.
30 июля крестный ход достиг цели своего движения – Троицкого Дивеевского монастыря, в котором прибытия мощей Серафима Саровского уже ожидали тысячи верующих, съехавшихся со всех уголков страны. 1 августа после молебна и крестного хода вокруг Дивеевского собора раку с мощами внесли в собор, где она была установлена под сенью у северного столпа. Следует подчеркнуть, что с этого дня началась новая страница в истории Дивеевской обители. Находящиеся в ней мощи Серафима Саровского, имея огромную притягательную силу для тысяч паломников, тем самым способствовали быстрому возрождению монастыря. Это обстоятельство особо выделил патриарх Кирилл (Гундяев) в своём поздравлении сестрам и паломникам этой обители по случаю празднования 1 августа 2011 г. 20-летия второго обретения мощей преподобного Серафима Саровского: «Знаменательно, что воссоздание прославленного монастыря оказалось связанным с возвращением в Дивеево мощей угодника Божия, при чьем духовном водительстве складывалась первая сестринская община... В непростое время, когда человек измучен социальным штормами, соблазнами цивилизации и постоянным размыванием нравственной системы ценностей, Свято-Троицкий монастырь оказывается тихой гаванью, где наш современник может найти твёрдое основание для своих поступков»506.
При необычных обстоятельствах были обнаружены останки ещё одного широко почитаемого святого – Иоасафа Белгородского, о судьбе которых верующим не было ничего известно долгие годы. После вскрытия 1 декабря 1920 г., как уже отмечалось, мощи святителя Иоасафа были помещены на «показательной выставке по социальной медицине», открывшейся в 1920 г. в Москве в музее Народного комиссариата здравоохранения. По некоторым сведениям, требующим проверки, после начала Великой Отечественной войны мощи были тайно переправлены в Музей истории религии и атеизма в Ленинграде. В 1970 г., когда в Ленинграде появились случаи заболевания холерой, комендант музея Ценциппер распорядилась уничтожить – увезти либо закопать в подвале – высохшее человеческое тело, или, как она выразилась, «мумию». Выполнить распоряжение было поручено двум рабочим, которые поступили вопреки этому указанию. Они завернули мощи в кусок материи и захоронили в шлаковой засыпке чердака. Об этом в 1991 г. один из рабочих, А. В. Соколов, уже пожилой человек, рассказал своей дочери, по инициативе которой в феврале того же года была организована группа для поиска места захоронения. Обследовав чердачные перекрытия, 28 февраля группа обнаружила останки, не потревоженные за годы, прошедшие с момента захоронения. Специалист-египтолог В. Иванова подтвердила, что найденные останки – не мумия, а мощи какого-то святого. 12 марта они были переданы из музея представителям епархии и перевезены в Спасо-Преображенский собор Ленинграда. Назначенная митрополитом Ленинградским и Ладожским Иоанном (Снычевым) комиссия, обследовав останки, установила, что они являются подлинными мощами святителя Иоасафа Белгородского. Для их идентификации использовались акты осмотра мощей при канонизации святителя Иоасафа Белгородского в 1911 г. и при изъятии их в 1920 г. Мощи с 11 августа по 3 сентября 1991 г. находились в Москве в Богоявленском патриаршем соборе, а затем были перенесены в начале сентября того же года в Курск, где и поныне находятся в Сергиево- Казанском кафедральном соборе507.
Прояснение того, что мощи Серафима Саровского и Иоасафа Белгородского не значились в инвентарной описи Музея истории религии в Ленинграде508, хотя и были указаны в письме директора этого музея В. В. Бонч-Бруевича председателю Совета по дела РПЦ Г. Г. Карпову от 8 сентября 1948 г., требует специальной работы в фондах Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории, Государственного архива Российской Федерации и Государственного музея истории религии.
Всего же в период перестройки, отмеченной торжествами в честь 1000-летия Крещения Руси и последовавшими существенными изменениями в государственно-церковных отношениях, т. е. с 1988 г. вплоть до распада СССР в декабре 1991 г., по подсчётам автора этой книги, Церкви были возвращены мощи 72 святых: в 1988 г. – 49 (из них 45 – останки преподобных, покоящиеся в Дальних пещерах Киево-Печерской лавры), в 1989 г. – 9, в 1990 г. – 12; 1991 г. – 2.
